Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
и сразу сделается уже
наш мир; пускай себе снаружи
морозит и метель кипит, –
чуть смеркнется, за самоваром
кто с книжкой, кто с журналом старым
сойдемся мы в согласный круг
и дышит горьковатым жаром
янтарный чай, наш общий друг, –
туда душой лечу...
(Семенов, 2004, с. 49-50)
В этом же ряду – стих. Е
. Полонской «Мурлычет сын, поет вода...»
(Полонская, 2010, с. 105), стих. Д.А. Пригова «Слышишь: вьюга за окнами
злится...» (Пригов, 2002, с. 84) и др.
Однако герой может противопоставлять своему замкнутому счастливому мирку абсолютно все, что связано с уничтожением личностного начала. Не метели, не вьюга, не наводнение – в ХХ веке самым опасным счи
-
тается то, что убивает личное, – государство. Вот почему у И. Кабыш возникает такое стихотворение:
Господи, вот он, покой, –
мысли густые, кисельные…
Вот он, выходит, какой:
дом, занавески кисейные.
Разве бывает полней?
Речка, ребёнок, смородина…
Прочь от калитки моей,
родина!..
(Кабыш, 2008, с. 91).
Человеку в той же мере, как
тяга к общению, свойственно и стремление к уединению. Эти «центростремительные и центробежные силы…
уравновешивались в крестьянском быту одинаковыми возможностями»
(Белов, 1982, с. 135), идея уединения на лоне природы начинает оформляться с помощью оппозиции хижина (с вариантами «уголок», «угол»,
огород, домик, хата, мыза, дача скромный приют, домик простой…) – чертог (дворец).
Воспевается удел счастливца, имеющего возможность ук-
рыться в своих владениях.
71
Дом – это и люди. Идиллический герой испытывает уважение перед
предками, для него много значит преемственность поколений, добродетельный образ жизни, гостеприимность.
В идиллии «работает» весьма важное метафорическое наполнение понятия «дом». А.Б. Есин, характеризуя пространство условного дома, подразделяет его на абстрактное и конкретное: «Первое …наделено признаком
всеобщности, используется для
глобальных обобщений, в качестве символа или формы, способной выразить универсальное содержание. Конкретное, привязанное к топографическим реалиям, задает эмоциональный тон и
влияет на эволюцию характеров и конфликта» (Есин, 1999, с. 51). С этой
точки зрения показательно, что идиллический дом может напоминать о
доме вечном – в русле православной традиции. Вспомним, что для
формирования европейского пасторального жанра ведущее значение имели два
источника, неоднородных по генезису: традиция древнегреческая, восходящая к мифологии, и христианская, восходящая к библейским корням
(подр. см.: Коробова, 2008, с. 6). Неслучайно, что из всех терминов с эпохи
Возрождения наиболее употребимым и общим по значению становится
«пастораль», что связано, с одной стороны
, с авторитетом Вергилия, а с
другой – с христианской коннотацией слова «пастырский» (подр. см.:. Коробова, 2008, с. 6-7). Так, образ Христа появляется в стихотворении «Хутор у озера» В.А. Сосноры:
...Озеро – аэродром
уток.
С удочкой в лодке один
чей человеческий сын
удит?
Лисам и ежикам – лес,
гнезда у птицы небес
,
нектар
в ульях у пчел в эту тьму,
лишь почему-то ему –
негде.
...В доме у нас чудеса:
чокаются на часах
гири.
Что чудеса и часы,
что человеческий сын
в мире!
Мир не греховен, не свят.
Свиньи молочные спят –
72
сфинксы.
Тает в хлеву холодок,
телкам в тепле хорошо
спится.
Дремлет в бутылях вино.
Завтра взовьются войной
осы.
Капает в землю зерно
и прорастает земной
осью.
(Соснора, 1982, с. 138-139).
В стихотворении М. Цветаевой «Дама в голубом» идиллия также воссоздает христианские образы; теперь это Богоматерь, явившаяся пастушку
на лугу:
Где-то
за лесом раскат грозовой,
Воздух удушлив и сух.
В пышную траву ушел с головой
Маленький Эрик-пастух.
Темные ели, клонясь от жары,
Мальчику дали приют.
Душно... Жужжание пчел, мошкары,
Где-то барашки блеют.
Эрик задумчив: - «Надейся и верь,
В церкви аббат поучал.
Верю... О Боже... О, если б теперь
Колокол
вдруг зазвучал!»
Молвил – и видит: из сумрачных чащ
Дама идет через луг:
Легкая поступь, синеющий плащ,
Блеск ослепительный рук;
Резвый поток золотистых кудрей
Зыблется, ветром гоним.
Ближе, все ближе, ступает быстрей,
Вот уж склонилась над ним.
– «Верящий чуду не верит вотще,
Чуда и радости жди!»
Добрая дама в лазурном плаще
Крошку прижала к груди.
Белые розы, орган, торжество,
Радуга звездных колонн...
Эрик очнулся. Вокруг – никого,
73
Только барашки и он.
В небе незримые колокола
Пели-звенели: бим-бом...
Понял малютка тогда, кто была
Дама в плаще голубом.
(Цветаева, 1990, т. 1, с. 32).
В связи с этим возникает вопрос о том, где проходят границы идеальной идиллии и не есть ли идиллия рай? Кстати, известно немало идиллических текстов
с упоминанием рая, «райских яблочек» – например, у И. Кабыш, см. также стихотворение «Рай» А. Волохонского (Русские стихи,
2010, с. 672). Действительно, идиллические мотивы тесно переплетаются с
райскими. Вместе с тем, очевидно, настоящая идиллия – это не рай, но
компромисс небесного и земного. В. Максимов писал, что, «в отличие от
Рая, к которому
внутренним взором устремлены наивные художники,
имеющего быть в предпрошлом или предбудущем, идиллия достижима и в
настоящем» (Философия наивности, 2001, с. 313)
64
.
Хотя стихотворение М. Анищенко называется «Пастораль», герой живет вовсе не в идиллических условиях. Его герой не освобожден от муки за
все живое. Откреститься от несчастья других он не может. Но и такая
жизнь может мыслиться «райской» – для верующего человека:
Я живу один, за речкой,
Слышу тайные шумы.
Но и
здесь мне не заречься
От тюрьмы и от сумы.
Эта мука длится, длится,
Точит камень, не спеша.
Но не может отделиться
От страдания душа.
Ворон каркает на липе,
День уходит в никуда.
В каждом шорохе и всхлипе –
Тайна Божьего суда.
Страшно пить, но жить страшнее,
А тем паче – одному.
Я скулю, склоняю шею,
64
Хотя, конечно, в век скепсиса и иронии понятие «идиллия» употребляется чаще в
смысле ему противоположном, как метафорическое обозначение того, чему в действительности места нет и быть не может ровно настолько, насколько может не быть и рая.
74
Как Каштанка и Муму.
Всё на нитку, на живую,
Сшито ветром и дождём.
Где ты, Боже? Я бомжую
В мироздании твоём.
Из Твоих, еси, из правил
Вспоминаю Днесь и Впредь.
Я судьбу свою исправил,
Чтобы молча умереть...
...Как темны в России ночи,
Сколько ветра в камыше!
Но с тобой мне
, Аве Отче,
Рай и в этом шалаше!
(http://gryzlov.livejournal.com/72765.html).
Герой ролевого лирического стихотворения И. Бунина «Белый свет»
от Бога получает идиллическое счастье довольствоваться малым:
«...Да спас меня господь от вражеских побед.
И знаете ли чем, какой утехой сладкой?
Я забавлял себя своею сирой хаткой,
Я мел в горах нашел - и за год раза три
Белил ее, друзья, снаружи
и внутри.
Ах, темен, темен мир, и чувствуют лишь дети,
Какая тишина и радость в белом цвете!»
(Бунин, 1987, с. 291).
В-седьмых, для идиллии очень важным становится описание еды, сбора урожая, убранство стола, который вообще является центром идиллического пространства. Как известно, М. Бахтин подчеркивал значимость мотива еды
для идиллического мира, связанного с первоначалами жизни, ее
цикличностью.
Если, говоря о природе в идиллических текстах, мы апеллировали к
термину «пейзаж», то, упоминая еду, уместно говорить о натюрморте, тем
более что часто перед нами настоящая словесная живопись См. пример
экфрасиса в стихотворении Г. Иванова «Ваза с фруктами»:
Тяжелый виноград, и
яблоки, и сливы –
Их очертания отчетливо нежны –
Все оттушеваны старательно отливы,
Все жилки тонкие под кожицей видны.
75
Над грушами лежит разрезанная дыня,
Гранаты смуглые сгрудились перед ней;
Огромный ананас кичливо посредине
Венчает вазу всю короною своей...
(Иванов, 2011, с. 270).
Еда с самого появления идиллических текстов мыслилась как особое,
интимное отношение к природе. Акт еды в представлении древнего человека соединялся «с кругом каких-то образов, которые прибавляли
к трапезе, как утолению голода и жажды, еще и мысль о связи акта еды с моментами рождения, единения полов и смерти»
65
(Фрейденберг, 1997, с. 56).
Еда – таинство, не простой обыденный факт, «…самое представление о рае
связано с вечными актами еды и питья» (Фрейденберг, 1997, с. 62). Еда не
простое удовольствие, означавшее спокойный устойчивый уют. Еда не
только лишала человека опасности голода, она означала безопасность, спасение от смерти
66
.
Идиллическое спокойствие от еды предваряется удовольствием от
созерцания богатого урожая. См. стихотворение С. Черного «Огород»:
За сизо-матовой капустой
Сквозные зонтики укропа.
А там вдали, – где небо пусто, –
Маячит яблоня-растрепа.
Гигантский лук напряг все силы
И поднял семена в коронке.
Кругом забор, седой и хилый.
Малина вяло спит
в сторонке...
...Но огород еще бодрее
И гуще, и щедрей, чем летом.
Смотри! Петрушки и пореи
Как будто созданы поэтом…
...А здесь, у ног, лопух дырявый
Раскинул плащ в зеленой дреме…
Срываю огурец шершавый
65
«…семантика акта еды …заключает в себе интерпретацию …окружающей действи-
тельности, видимой природы, интерпретацию, переносимую на все моменты жизни…Таким образом, перед нами не еда, не производительный акт, не смерть, а только
их метафоры» (Фрейденберг, 1997, с. 106).
66
«…в системе первобытного мировоззрения образ еды означает преодоление смерти,
воскресение, новое рождение» (Фрейденберг, 1997, с. 111).
76
И подношу к ноздрям в истоме.
(Черный, т. 1, 1996, с. 300).
Подобное – в стихотворении С. Орлова «В теплице»:
В зеленое пламя ботвы помидор
Тебя поведет от порога
Прямой, убегающий вдаль коридор,
Как будто бы в поле дорога.
Здесь, словно подсолнухи, лампы стоят
Под небом стеклянным рядами.
Краснеет редиска, клубится салат,
Соседствуя
с огурцами.
(Орлов, 1971, с. 134-135).
В еде – лад, единение с природой. Еда – это способ заботы друг о друге,
потому что еда собирает людей. Ещё со времен античности «обедать одному
несчастье». То, что человек съедал в одиночку, не считалось обедом. Всё, что
античный человек делал один, считалось необходимостью, данью природе,
скучной
повседневной прозой, лишенной подлинного, т.е. общественного содержания. Только принятие пищи сообща было трапезой в собственном
смысле слова. Это хорошо понимает герой стихотворения Г. Поженяна:
А было время: меж хвостов угрей
в капусте красной чесноки дремали.
В нём, как народы, сосуществовали
плоды земли и лакомства людей.
Презрев сословность, кастовость
и род,
не этажу, а передышке рады,
к ветчинам плотно жались карбонады,
царил внизу рыбец – их антипод.
И, не соединённые пока,
с жирами не ведя переговоры,
сушили миротворческие поры
посланцы углевода и белка.
А я – владыка их и господин,
ещё не торопился хлопать дверцей.
Я терпеливо ждал единоверцев,
чтоб насладиться жизнью
не один.
(Поженян, 1978, с. 47)
77
Еда, благодарность богам за их покровительство и человеческая солидарность составляли единство. В этом знаковый смысл приема пищи. Люди,
объединившиеся за совместной трапезой, сошлись за ней не случайно или
временно, а представляют собой устойчивую группу. Принятие пищи было
ещё и общим культом. См. отрывок из «Эклоги 5-й (летней)» И. Бродского:
...Ужины на верандах!
Картошка во всех ее вариантах.
Лук и редиска невероятных
размеров, укроп, огурцы из кадки,
помидоры, и все это – прямо с грядки,
и, наконец, наигравшись в прятки,
пыльные емкости! Копоть лампы.
Пляска теней на стене. Таланты
и поклонники этого действа. Латы
самовара и
рафинад, от соли
отличаемый с помощью мухи.
(Бродский, 1992, т. 3, с. 35-41).
В этой эклоге речь ведется лирическим «я», чей монолог делится на
четыре части – каждая со своей темой. В первой это аналогия между природными явлениями и человеческой деятельностью. Во второй – размышления, вызванные местом действия стихотворения, о природном просторе.
Летние занятия людей – это третья часть, а заключительная представляет
собой интимные воспоминания автора. Скорее всего, в приведенном отрывке – авторские воспоминания из детства, проведенного летом на даче.
Еда – это одна из немногих реалий, которые доступны человеку, чтобы выразить свое отношение к миру. Важна не еда сама по себе, а отноше
-
ние к ней, как ценит ее человек, как сам наполняется внутренним теплом,
когда предвкушает принятие пищи. Происходит превращение просто
предметов в то, что станет твоим. Вот интимная стороны еды. Когда рассуждают о еде идиллические герои, то теряются границы между творцом и
творением: то, что внутри меня, оказывается неотделимым от
того, что вне
меня. И это отношение к еде проецируется на общее отношение идиллического героя к жизни, когда «я» теряет «какую-то бы ни было выделенность, являясь и создателем себя самого, и одновременно произведением
Другого: "Я и садовник, я же и цветок"» (Есаулов, 1990, с. 51).
Очевидно, что пейзажная зарисовка, равно
как и натюрморт, предполагает нанизывание предметов-образов. Непревзойденным мастером «чистой образности» был Г. Оболдуев. В его поэзии нанизывание самодостаточных образов нередко становится основным композиционным приемом.
Именно так написано «Живописное обозрение» (1927 г.), действительно
78
являющее читателю «живопись словом» – «гербарий поэтических деталей», по определению Л. Озерова. Вот небольшой фрагмент:
Скрипучая пышнота капуст;
Ревматические опухоли картошек;
Деревянные кубари реп;
Лошадиные коленки свекол;
Ядреные корни морковей;
Хрупкие шелка луков;
Обдрипанные миноги петрушек;
Помойная доблесть редек;
Детские трупики спарж;
Девичья старость редисок;
Тупая талантливость огурцов;
Морская свежесть
укропов;
Крепкая непристойность хренов;
Напряженные груди бушм;
Свиные туши кормовых свекол;
Здоровенные вымена тыкв.
(Оболдуев, 1991, с. 172)
Восьмой устойчивой темой идиллии становится цикличность мира,
жизни и смерти
67
. Часто встречаются тексты, доказывающие, что нет смер-
ти, что человек, умирая, становится новой «формой»: цветами, зерном и
т.д., как в стихотворении «На Можайском шоссе» И. Уткина:
Не люблю, если сыро и гнило.
Красотой этих мест покорен,
Для своей односпальной могилы
Я бы выбрал Можайский район.
Журавель над крестьянским колодцем
,
Солнце-ёж копошится в овсе.
И, как песня, петляет и вьется
Уходящее небо в шоссе.
Мне приятно: семейные козы,
Холм зеленый да речка вдали…
Уступите мне, люди колхоза,
Если можно, немного земли.
67
«Это определяемое единством места смягчение всех граней времени существенно
содействует и созданию характерной для идиллии циклической ритмичности времени»
(Бахтин, 1975, с. 374-375).
79
Говоря без стыда и зазнайства,
Честный лирик, не шелопай,
В коллективном советском хозяйстве
Я имею свой маленький пай.
Мне не надо паккардов очкастых,
Стильных дач… Я прошу об одном:
Отведите мне скромный участок
В две сосны под зеленым холмом.
Это мало. И думаю, это
Не испортит природы красот.
А засеете…
Сердце поэта
Снова чистым зерном прорастет.
Не имея других капиталов,
Это сердце, питавшее стих,
И при жизни собою питало
Современников славных моих
(Уткин, 1966, с. 173).
Подобное см. в стихотворении А. Гаврилова «Весь мир во мне» (Русские
стихи, 2010, с. 474).
У А. Барковой есть стихотворение, реконструирующее подлинно ар-
хаическое сознание, которое в дальнейшем
продуцирует идиллию; для него характерно ощущение человеческого как прорастающего в природное и
наоборот («стебли-волосы»). Это не метафора: в архаическом мире, действительно, волосы и есть стебли, как стебли – волосы. Это мир взаимных
переходов, перетеканий; и если даже предположить смерть («скоро с …
травой я срастусь»), то она здесь не
конец всему, а – вполне в логике идил-
лии – продолжение круговорота жизни:
Мои волосы с зелеными листьями сплетаются
Я люблю тебя, юная трава.
Слышишь, сердце, прильнув к тебе, обещается:
«Не дерзну тебя, радостная, рвать!»
……………………………………..
Мои волосы с зелеными листьями сплетаются,
Скоро с пышной травой я срастусь.
Стебли-волосы яркими цветами распускаются
,
Обращаюсь я в душистый куст
(Баркова, 2002, с. 15).
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]