Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
Поначалу конфликт только намечался – в «Отставном солдате»41 А.
Дельвига. К слову, Дельвиг несколько раз предлагал прозаические варианты идиллии, своего рода «подстрочники», планы будущих стихотворных
идиллий: «Купание», «Изобретение ваяния» (в прозаическом варианте
«Начало ваяния», первоначально «Изобретение скульптуры»). Таков и
«Отставной солдат»
42
. Автора затронули философские споры о «естествен-
ном человеке», который представлен им в наиболее типичных жизненных
ситуациях: он трудится, испытывает любовные переживания, сострадает
окружающим людям. «Отставной солдат» Дельвига отразил пришедшую в
русскую литературу настойчивую потребность в художественном отображении жизни реального народа. Дельвиговская характеристика солдата,
обыкновенного мужика в качестве спасителя отечества,
внутренний мир
которого нуждается в глубоком рассмотрении, противоречит идиллической традиции, однако подготовлена народной темой в отечественных
идиллиях М.Н. Муравьева и Н.И. Гнедича. Определенную параллель к
идиллии Дельвига представляет ставшее народной песней стихотворение
Х.-Ф.-Д. Шубарта «Нищий солдат» (1781) (Жаткин, 2007, с. 26), однако
Дельвиг, в отличие от немецкого поэта-демократа
, выдвинул на первый
план патриотическую тему. Появление у Дельвига и его современников
многих тем и мотивов связано с несомненным влиянием С. Геснера и, отчасти, его российского последователя В.И. Панаева. Однако Геснер раскрывал гамму разнообразных человеческих чувств для подчеркивания
главного, с его точки зрения, назначения пасторальной поэзии – ее
тической цели, что не было приемлемым для творчества Дельвига
дидак-
43
(Жат-
кин, 2007, с. 26).
Одной из характерных особенностей идиллического бытия «естественного человека» становилась его близость народному сознанию, нашедшему отражение в религиозных верованиях, обрядах, произведениях устно-поэтического творчества
44
. С целью полнокровного раскрытия художе-
41
Во многом образцом для Дельвига стала созданная Н.И. Гнедичем «русская идиллия»
«Рыбаки». Как установила И.Н. Медведева, «Дельвига, близкого Гнедичу по общим
интересам к античному поэтическому миру, Гнедич стремился натолкнуть на создание
народных идиллий с русским гражданственным сюжетом», причем «идиллия Дельвига
«Отставной солдат» была подсказана Гнедичем» (Медведева, 1956, с. 38).
42
Подробное сопоставление стихотворного и прозаического вариантов см.: Каргашин,
2005, с. 113-116.
43
К примеру, Дамон, главный герой одноименного произведения Дельвига, хотя и вос-
принимался окружающими в качестве учителя, каждое слово которого принято слушать с почтением, на деле был чужд наставительности при общении с аркадской молодежью.
44
Дельвиг признает, что обряды старины, в отличие от языческих верований, продол-
жали занимать достаточно прочное место в сознании солдата. В репликах главного героя идиллии «Отставной солдат» отражаются мифологические (языческие) верования
одного из пастухов, его «простонародные» разговоры о нечистой силе. Существенные
41
ственных образов В.И. Панаев стилизовал «русскую идиллию» «Мать и
дочь» в духе традиций песенного фольклора, а Н.И. Гнедич в «Рыбаках»
использовал материал народных обрядов и преданий. В отличие от предшественников, Дельвиг не считал необходимым создание национального
колорита путем включения элементов народной традиции в описания гармоничной сельской жизни
. Дельвиг стремился написать «Отставного солдата», используя просторечные выражения и избегая малейшей близости
«высокому» стилевому регистру, однако ему не удалось на протяжении
всего произведения удержаться в рамках избранного народного слога.
Введению Дельвигом, вслед за В.А. Жуковским и Н.И. Гнедичем
45
, рус-
ской темы в идиллическое произведение предшествовало, очевидно, создание им в духе «славянской античности» прозаического наброска «Рождение Леля». Однако русской поэзии нужна была русская современность, а
потому «поэт пришел к иному способу национальной переделки жанра: он
сосредоточил внимание на времени, не ставшем еще историей» (Жаткин,
2007, с. 26).
Дельвиг в
«Отставном солдате» «расширяет бытовую сферу, не чуждаясь грубого, простонародного. Все это грозило «разрушить самый жанр»
(История русской литературы, 1981, с. 342), но не разрушило, поскольку не
имело драматического конфликта. Однако этот конфликт появится у Дельвига в «Конце Золотого века». Здесь в форме идиллии продемонстрирован
наступающий или наступивший конец идиллического состояния
; само название произведения сформулировано Дельвигом с программной вызывающей дерзостью. Подпав под растлевающее воздействие цивилизации,
порождающей пагубные страсти, изменяющей привычный уклад повседневности, аркадский буколический мир в дельвиговском «Конце золотого
века» приходит к крушению: «Антитеза цивилизации и первобытности
разногласия возникли у поэтов и в отношении детальных «эпических» описаний. В.И.
Панаев и О.М. Сомов считали, что в идиллии должны быть представлены лишь значительные, морально возвышенные проявления жизни, а потому описание мелких подробностей, нередко осуществлявшееся, к тому же, с помощью привлечения «низкой»
лексики, в существенной степени противоречит эстетике рационализма. В своих «античных» идиллиях Дельвиг во многом близок этой точке зрения, однако в «Отставном
солдате» встает уже на иные позиции, вносит в текст характерный простонародный
элемент. Вместе с тем недостаточное знание глубинных особенностей народной жизни,
использование декларативных фраз, лишенных полнокровного национального звучания, не позволили Дельвигу создать колоритную картину.
45
Гнедич и Дельвиг по-разному подходили к проблеме языка «русской идиллии». О
том, что подобная проблема может возникнуть у любого автора, обращающегося к
идеализации не героического прошлого, а современного народного быта, писал еще С.
Геснер, считавший, что в данной связи недостаточно осознать нравы героев, вникнуть в
их мышление, выявить их
димо с тонким вкусом выбрать материал и очистить его от грубости, при этом не нарушив подлинности изображаемого (подр. см.: Жаткин, 2007, с. 25-26).
отличительные качества и значимые достоинства, – необхо-
42
превратилась из орнамента идиллии в ее реальный мотив в эпоху Просвещения» (Жаткин, 2007, с. 28). Как указывает Т.В. Саськова, «происходит
отталкивание не от действительности как таковой, а от урбанистической
реальности, резко и принципиально противопоставленной сельской», и таким образом «город становится классической моделью социума, воплощением цивилизации, развивающейся далеко не гармонично
, извращающей
природные задатки человека» (Саськова, 2000, c. 20).
По определению Н.И. Надеждина, авторы «… наконец почувствовали,
что жизнь человеческая не есть идиллия, … что блаженная Аркадия любви
… есть анахронизм в настоящем возрасте человеческой жизни» (Надеждин, 1972, с. 323). В естественную невинную жизнь занесено семя зла и горя, люди чувствительные и нежные страдают и гибнут
, и поэтому песни
пастуха проникаются уныньем и скорбью. Благодаря реакции внимающего
этим песням путешественника частная трагедия пастушки Амариллы поднята на высоту всемирно-исторического обобщения: ведь он, скиталец, направился в Аркадию из дальних краев как в последнее прибежище земного
счастья, но оказалось, что и обитателей земного рая настигли удары
судьбы. И это не трагическая случайность, а неизбежная перемена в естественном развитии народов, неизбежная утрата первоначальной гармонии. Перемена, по мнению автора, столь же неотвратимая, как биологическое старение человека или народа
46
.
Отметим важный для выхода на нашу тему факт: в «Отставном солдате» Дельвига как бы вторичные жанровые признаки заменяют (вытесняют) первичные – собственно «идиллическое» в смысле пафоса и т.п.
47
К тому же крылу, что и Дельвиг, примыкает П.А. Катенин. Почти все
его идиллии отличает острый драматизм и напряженная конфликтность,
не привнесенные извне, из чуждого, враждебного мира цивилизации, но
присущие самому идиллическому пространству (подр. об опытах Катенина
см.: Саськова, 2003).
П. Катенин показывает патриархальный мир рассогласованным, диссонансным, внутренне конфликтным
(вплоть до разрыва с природой), в его
произведениях «разрушаются традиционные пасторальные топосы» (Саськова, 2003, с. 7). Идиллия как будто бы оборачивается своей противоположностью.
46
И если в «Рыбаках» Гнедича прочерчивалась античная, гомеровская аналогия, то в
«Конце Золотого века» столь же программно проводятся параллели с Шекспиром: в
сумасшествии и гибели Амариллы, настаивал Дельвиг в «Примечаниях» к идиллии, содержится «близкое подражание Шекспирову описанию смерти Офелии». Напомним,
что шекспировское описание воспринималось как антиидиллическое, трагедийное»
(История
47
Подобное, например, наблюдается у Востокова в «Певисладе и Зоре. Древней повес-
ти в пяти идиллиях» (1802 г.)
всемирной литературы, 1989, с. 308).
43
В русской поэзии XVIII – начала XIX вв. идиллия не была ведущим
жанром. Но в 1820-е гг. она становится предметом оживленных дискуссий.
В 20-40-х гг. ХIХ в. начинается медленная выработка новых жанров. Помимо «отрицания» жанров новая литература шла по пути «оживления»
жанров, их обогащения, взаимодействия. Нельзя сказать, что переходная
эпоха отказалась от
традиционных жанров, просто принцип их использования, обращение к ним носит качественно другой характер. Попав в новую систему, традиционные жанровые компоненты как бы заряжали ее
энергией, давали «новый жанровый результат». Имевшиеся до этого в литературе жанры, таким образом, можно было сделать индивидуальноавторскими. В частности, толчком к пересмотру
жанра идиллии послужил
сборник «Идиллии Владимира Панаева», где утверждался руссоистский
идеал «естественного человека», ведущего уединенную, «природную»
жизнь. Тут же возник вопрос об актуальности идиллии для современного
сознания, которому трудно перенестись в золотой век, под лучезарное небо
Аркадии. Русская идиллия развивается по пути, намеченному Н. Гнедичем:
«Где, если не в России,
более состояний людей, которых нравы, обычаи,
жизнь так просты, так близки к природе? Это правда, русские пастухи не
спорят в песнопении, как греческие; не дарят друг друга вазами и проч., но
от этого разве они не люди? Разве у них нет своих сердец своих страстей? <…> Наши многообрядные свадьбы, наши хороводы
, разные игрища, праздники сельские, даже церковные – суть живые идиллии народные,
ожидающие своих поэтов» (цит. по: Сурков, 2004, с. 18).
В 1820-30-е гг. в духе идиллий создаются «Рыболов» П.А. Плетнева,
«Мечта пастушки» А.Д. Илличевского, «Пастуший рог в Петербурге» Е.Ф.
Розена, «Свирель» Н.С. Теплова и др. Долгое время наблюдалась
атрофия
идиллии: ее жестко регламентированная структура все реже используется
поэтами, воспринимается как анахронизм. Популярностью начинают пользоваться гибкие жанры, которые трудно отнести к какому-либо традиционному жанру
48
.
Идиллия, таким образом, стала со временем легко узнаваемой и, как
следствие, – читаемой, можно сказать автоматически, по «изученному» алгоритму. Приведем пример «Идиллии» В. Раевского. Данный жанр не характерен для упомянутого поэта, поэтому особенно явны будут не только
заимствованные им клише (имена, ситуации), характерные для идиллии, но
и легкий слог:
...Восторги и радость, нам данные небом,
Друг милый, Шарлота, потщимся продлить.
Здесь всё ненадежно: и прелесть и радость
Как миг улетят.
48
См. статьи В.В. Кожинова, В.Д. Сквозникова, М.С. Кургинян в кн. «Теория литерату-
ры»: Основные проблемы в историческом освещении. Роды и жанры литературы. М.,
1964, с. 130, 131, 208-210, 351.
44
Доколе лелеет огнистая младость,
Доколе несытый Сатурн чередой
Не сгубит улыбку, румянец весенний,
Доколе с тобой
Присутствует добрый невидимый гений
И юноша страстный любовию полн, –
Дотоле, Шарлота, ликуй безмятежно
И на море челн
Средь тихой погоды на вал ненадежный
С неверным желаньем стремись удержать.
Холодных, коварных людей осужденье
Как можно внимать
Их радость – порочить любовь, наслажденье
?
49
.
Подобный «автоматизм формы» смещал идиллию из центра культурного пространства на периферию, но одновременно обеспечивал и искомый в процессе бесконечного повтора ее элементов – свою память о жан-
50
ре
. Однако уже в первой трети XIX в. поэты с этой ситуацией мириться
не стали, все чаще авторы русских идиллий начинают отходить от штампов. Так, у А. Пушкина
51
и Е. Боратынского появляется мотив вторжения в
мирную жизнь патриархальных героев городской цивилизации, приносящей зло, разврат, измены клятвам. Позднее у Пушкина антиидиллические
мотивы сменятся пародией на жанр. Так, в послании «К Дельвигу (ответ)»
он моделирует ситуацию, в которой городские «остряки» реагируют на
«плоды уединенья» поэта. В «чужих» словах однако
прочитывается мне-
ние самого автора на шаблонную поэтику и «общие места» мотивов идиллии, где каждая «идиллема» – с уменьшительно-ласкательным суффиксом:
«Признайтесь, – нам сказали, –
Вы пишете стишки;
Увидеть их нельзя ли?
Вы в них изображали,
Конечно, ручейки,
Конечно, василёчек,
49
Режим ввода: http://raevsky.ouc.ru/idillia.html
50
Эту «память жанра» Е.А. Сурков предпочитает в русском контексте точнее опреде-
лить как «образ дискурса» (Сурков, 2004, с. 25).
51
Например, в «Деревне» Пушкина мы видим уничтожение замкнутого и ни в чем постороннем не нуждающегося мира, жизнь внутри которого полна и самодостаточна.
Хотя не следует забывать, что у Пушкина были и подлинные образцы жанра идиллии.
В частности, таковыми С. Бройтман называет стихотворения «Дубравы, где в тиши
свободы...», «Домовому», «Зимнее утро», «Вновь я посетил...» (Теория литературы,
2004, с. 433).
45
Лесочек, ветерочек,
Барашков и цветочки…
(Пушкин, 1974, т. 1, с. 376).
Этот иронический пушкинский подход определил ограниченность
жанра, как его понимали в первой трети XIX века.
Не только художественная практика, но и критика Пушкина давала
примеры отношения современников к надоевшей идиллии. Для Пушкина,
в чьи задачи входило преобразование сельской темы в русской поэзии,
геснеровская
идиллия и вообще идиллия как литературный жанр нового
времени была пройденным этапом. Упоминания имени Геснера носят у
Пушкина либо характер историко-культурных реалий (в варианте V строфы гл. I «Евгения Онегина»; в черновиках «Истории села Горюхина»), либо недвусмысленно свидетельствуют о неприятии эстетики Геснера. Так, в
эпиграмме «Русскому Геснеру» Пушкин охарактеризовал
слог русского
идиллика В.И. Панаева как «холодный и сухой» (Данилевский, 1984, с. 59),
отождествив запоздалое подражание со швейцарским оригиналом. Мнение
Пушкина о Геснере оставалось неизменным. В рецензии 1833 на сочинения и переводы П.А. Катенина, «чопорному и манерному» (Данилевский,
1984, с. 78) пейзажу идиллий Геснера противопоставлена «простая, широкая, свободная» «буколическая природа», какой
ее изображала античная
поэзия (Данилевский, 1984, с. 151).
Данные примеры ясно показывают побочное положение и второстепенную роль идиллии в системе жанров: «как собственно лирический жанр
она никогда (по крайней мере в русской поэзии) не доминировала»
(Бройтман Теория литературы, 2004, с. 433). Отныне идиллия «затухает в
русской литературе, но не исчезает вовсе. Не жанр,
но заключенная в нем
концепция продолжает жить...» (Вацуро, 1978, с. 138). В свое время Н.В.
Гоголь, далеко простирая сферу влияния идиллии как самоценной концепции жизни, отметил: «Хотя с мыслью об идиллии соединяют мысль о
пастушеском и сельском быте, но пределы ее шире и могут обнимать быт
многих людей, если только с
таким бытом неразлучны простота и скром-
ный удел жизни» (Гоголь, 1952, с. 480).
Реалистическая литература быстро вытесняет идиллию, и со времени
Пушкина она исчезает. Однако с 1840-х гг. происходит ее возрождение –
но только в антологической традиции, интерес к которой вызван утомлением от «болезненной» романтической поэзии (История русской литературы, 1981, с. 486), стремлением
обновить общую эмоциональную настроенность современной лирики. Против «плаксивого тона» выступали А. Майков, А. Фет, И. Крешев, М. Михайлов, Я. Полонский, Н. Щербина, А
Пальм. Их привлекал идеальный мир гармонии и красоты. В идиллическом
изображении античной жизни они находили ту цельность личности, непосредственность чувства, которые были утрачены современниками.
Напри-
46
мер, у Щербины красота воплощена в природе, она также персонифицируется в образе женщины, выступающей в фольклорной маске «пастушки»
(«Деревня», «Волосы Береники»). Природа в антологической лирике Щербины – это не только отдых, блаженство, спокойствие, это и тихий мирный труд
простого сельского человека, живущего в душевном согласии с природой:
Вот пчелы
роятся над тмином,
Корзины плетут пастухи,
Белеют сада по долинам,
И пахарь поет у сохи
(Щербина, 1970, с. 77).
Нить идиллической традиции не обрывается и в самые «непоэтические» годы. Образцом новой идиллии может служить «Рыбная ловля» А.
Майкова (1856), в которой мастерски описаны настроения, вызываемые
местным пейзажем средней полосы России. А
у С. Дрожжина есть «Сельская идиллия» (Подражание А.В. Кольцову – 1875), в которой попрежнему сильны мотивы связи человека и природы. В особенности у
влюбленного человека возрождается синкретизм восприятия себя и окружающего мира:
Пришла пора весенняя,
Цветут цветы душистые,
Слетаются-сбираются
Все пташки голосистые.
Поют
в полях, поют в лесах,
С куста на куст порхаючи:
Заслушалась красавица,
Про друга вспоминаючи...
Всё в этой песне слышится:
Любовь, глубоко скрытая,
И счастие далекое,
И горе пережитое.
Под вечер добрый молодец,
Окончив пашню черную,
Пустил коня и к
девице
Пошел дорогой торною.
Никто не знал, что сделали
С красавицей девицею
Певуньи-пташки вольные
С весною-чаровницею.
47
А ночка, ночь весенняя
Все тайны, что проведала,
Хранить и ясну месяцу
И звездам заповедала!
(http://ouc.ru/drozhin/selskaya-idiliya.html)
В 1880-1890-е годы основную часть стихотворений С.А. Андреевско-
го, И.Ф. Анненского, К.Д. Бальмонта, В.Л. Брюсова, И.А. Бунина, З.Н.
Гиппиус, С.Д. Дрожжина, М.А
. Лохвицкой, Д.С. Мережковского, Н.М.
Минского, С.Л. Надсона, А.Н. Плещеева, Я.П. Полонского, К.К. Случевского, B.C. Соловьёва, Ф.К. Сологуба, A.A. Фета, K.M. Фофанова и др. составляют пластичные и подвижные формы, которые не представляется
возможным отнести ни к одному из общепринятых лирических жанров. На
их фоне становятся
особенно заметными так называемые «антологические» стихотворения. В силу своей каноничности эти жанры часто приобретают характер стилизации. Идиллия среди антологических стихотворений встречается довольно редко, так как за ней закрепилась репутация
классического, строгого, не подлежащего изменению и переоценке жанра
(подр. о трансформации жанра идиллии у вышеназванных поэтов см: Завьялова, 2006).
Поэзия серебряного века вновь обращает внимание на идиллию, но
это происходит эпизодически. Скорее авторов (Г. Адамович, К. Бальмонт,
И Бунин и др.) привлекает «первозданность» и наивность идиллии в подходе к частному человеку. По-видимому, сказывается здесь и чисто эстетический интерес к хорошо выделанной вещи, детали которой подробно
воссоздаются
в экфрасисах (особенно у Г. Иванова). Подробнее поэтику
идиллических текстов лириков ХХ в. рассмотрим в следующей главе.
Черты идиллии стабильны не только внутри поэзии. Эпические прозаические произведения обладают тем же набором устойчивых призна-
52
ков
. При всех оттенках основополагающими оказывались три разновид-
52
Трансплантация идиллии в прозу переходного времени привела к тому, что идиллия
оказалась одним из катализаторов, актуализирующих проблему реалистического синтеза. Здесь особенно явно проявила себя «двуобращенность повествовательного стиля:
ориентация его одновременно на прозу и поэзию, быт и искусство, действительность и
идеал. Эволюция идиллии как жанра, сфокусированная беллетристикой и превращенная в готовые топосы, позволила не только ощутить ее «идеальные» и «реальные» проекции, но и своеобразно свести, эклектично совместить их. Значимость идиллии состоит в том, что в структурируемом идеале ищут и находят стоящую за ним живую и конкретную действительность» (Вершинина, 1998, с. 25). Теоретики «переходного» времени расходятся и в вопросе о предмете идиллии: нужна ли его проекция на классический
архетип … или ему надлежит сместиться в направлении «идеально» модифицированной жанровой содержательности (Вершинина, 1998, с. 26) с тем, чтобы найти аналог не
в быту как таковом, а исключительно в прошедшей испытание цивилизацией душе человека? Творчество Н.А. Полевого, М.П. Погодина, В.И. Панаева, И.Т. Калашникова,
48
ности идиллии, вошедшие в структуру прозы. Для полной картины бытования идиллии перечислим их, сославшись на Н.Л. Вершинину, поскольку
изучение прозаической идиллии не входит в наши планы. Первой разновидностью идиллии становится та, что воспроизводит праоснову древней
идиллии, возводимой к Феокриту, как насущную данность прошлого или
настоящего времени с поправкой
на социокультурные особенности. Второй тип – идиллия, устремленная к тому же дорефлективному типу, но уже
бесповоротно признающая ее невозможность и даже неправомерность –
при любовании ею в живых картинах и меланхолии, адресованной минувшим временем. Третий тип воспроизводит идиллию как мечту, как
идеальный предел в развитии человечества, лишь косвенно соотносимый с
исторической и бытовой конкретикой и объявляющий гармонию души
итогом прогрессивного развития человеческой природы в ее эволюционном пределе (об идиллических мотивах в прозе середины-конца XIX в.
подр. см.: Вершинина, 1998).
Функционирование жанра идиллии
в лирике ХХ-XXI вв.
А я всё боли убегаю,
Да лгу себе, что я в раю.
Я всё на дудочке играю
Да тихо песенку пою.
Е. Шварц
Длительное функционирование, устойчивость жанров в литературном
процессе – проблема, гораздо менее изученная по сравнению с вопросами
генезиса жанров. В предыдущем параграфе мы говорили о канонизации
идиллии, о том, что она имеет историческую обусловленность и определяется в отношении произведений, которые признаны классическими для
своей эпохи (ср.: «идиллии Феокрита», «идиллии Геснера», «идиллии
Дельвига»). А возможно ли такое сочетание: современная идиллия? Не становится ли традиционное жанровое определение не только относительным,
но и «безответственным»? Н.Л. Вершинина выводит для подобных случаев
А.Н. Глебова, В.И. Соллогуба, Н.А. Некрасова, М.В. Авдеева, М.М. Достоевского и др.
доказывает, что они использовали продуктивные возможности идиллии, придав им органичность – в приобщении к миру реальности. Позже идиллический элемент играет
большую роль в «новом русском романе; народничество благоприятствовало развитию
этого элемента («Рыбаки» Григоровича, «Устои» Златовратского). Очерк Тургенева
«Бежин луг» (в «Записках охотника») – образец идиллии в прозе: необыкновенно гармонически слилась в этом произведении романтика летней ночи и поэзия разговоров
крестьянских мальчиков» (Чешихин, 1894, с. 801).
49
закон жанрового «наведения», понимая под ним как раз безответственное
классифицирование жанра. Она учитывает, что подобное явление вызвано
нестабильностью критериев, происходящей от стремления скрестить установку на «жизнь» и общестилевой канон
53
.
Это, действительно, один из самых больных вопросов теории идиллии
ХХ века: можно ли применить термин «идиллия», «жанр» в отношении современных текстов? Строго говоря, мы должны были бы учесть, что сейчас нет ни одного стихотворения, которое воспроизводило бы модель
идиллического мира, как у Феокрита, так как жанровая «решетка» буквально не воспроизводится. В то же время идиллия обладает столь жесткой
инвариантной (канонической) структурой, унаследованной от предшествующих литературных эпох, что проглядеть ее невозможно и в огромном
потоке современных стихотворных текстов. Мы имеем множество вариантов идиллии. Литературное пространство шире пространства жанрового, и
на смену жанра де-юре пришел жанр де
-факто. Любой из текстов, относимых нами к идиллии, устойчиво, постоянно воспроизводит систему признаков инварианта, неизменной структуры и даже порождает вариации.
Главное – это всегда живое осмысление идиллии. Куда бы ни уводили дополнительные мотивы и образы, она узнаётся читателем. Она так или иначе отсылает к традиции. Это как
в отношениях «ритм-метр»: в силлаботоническом стихотворении ритм «выводит» на метр и тогда, когда он
весьма далеко отходит от «идеальной схемы».
Очень важно, что идиллия в современном литературном процессе
присутствует не как «обманчивая и строго литературно-этикетная модель»
(Сурков, 2004, с. 23). Очевидно, что действующие на протяжении веков
жанровые установления удовлетворяют
вступающее с ними в действие содержание именно в силу того, что «имеют какую-то, может быть, всякий
раз новую, превращенную, но все же постоянно действующую энергию,..
когда эта жанровая условность была еще не достоянием литературы, не
воплощенной метафорой, а частью жизни, культа, обряда» (Старостина,
1971, с. 299).
В частности, свой специфический
запас возможностей, идущий от Золотого века, демонстрирует лирика ХХ-XXI вв. В русской поэзии большое
количество показательных примеров продуктивности идиллической тра-
53
«Безответственное классифицирование жанра – как самим сочинителем, так и его
критиками и читателями – не позволяет правильно понять жанр. Жанровое наведение
имеет две стороны, легко «уживающихся» друг с другом в пределах беллетристической
поэтики. Первая предполагает «жанровое» понимание предмета на основе отождествления его с реальностью в аспекте общего литературно-бытового комплекса сознания.
Вторая извлекает из жанра, обозначенного подобным образом, смоделированную форму, отвечающую авторскому «настроению», вступившему в круг эстетических ассоциаций» (Вершинина, 1997, с. 108-109).
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]