Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
гляди не грозно, а серьезно
и даже весело гляди
(Чухонцев, 2008, с. 36).
В идиллических текстах, воспроизводящих ностальгию по утрате
лучших времен (чаще всего это утрата детской наивности), частым становится прием противопоставления разных временных отрезков. См. у О.
Чухонцева:
Без хозяина сад заглох,
кутал розу – стоит крапива,
в вику выродился горох
,
и гуляет чертополох
там, где вишня росла и слива
(Чухонцев, 2008, с. 290).
Или в стихах Н. Грибачева («Зима, лесник и негры»):
Блеснет заката жиденькое золото,
Собьются тучи-лодки на мели.
Как бы запретная, лежала зона та,
И до черты лесков у горизонта
Не доезжали родичи мои.
Зачем томить себя да
бить колеса,
Обхаживать клячонку вдоль спины?
Все те же там колодцы и колосья,
Избушки,
церкви,
лапти,
зипуны…
Но в это утро у жилья лесного
Я детство в мелочах припомнил
снова,
И показалось мне в минуты эти,
Что после вечной нашей суеты
Я очутился на другой планете,
Чьи до
конца естественны
черты,
Где просто все еще и первозданно
И нервы в упокоенности всей
Не ждут ежесекундного удара
141
О тех –
со всей планеты –
новостей.
(Грибачев, 1982, с. С. 153- 156).
Уточнения требует и сопоставление времен в стих. И. Лиснянской:
Овечка, еще я не знаю, не знаю,
Что будешь ты заклана!
От устья в исток бытия, дорогая,
Дремотой я загнана.
Пространство мало и узка горловина.
Не тронута опытом,
Овечка моя, я
еще не повинна
Пред мужем и Господом.
В колени мне тычешься ты шелковистой
Курчавою мордочкой,
Так облако тычется в берег тенистый,
Где солнце как форточка
В тот хаос, в тот мир, где мы жертвами будем
По глупости, слабости.
Давай-ка еще у истока побудем
В доопытной благости.
(Лиснянская, 2007, с. 68).
Любопытно, что собственно сопоставление строится здесь не по
принципу антитезы. «Я еще не знаю» означает «уже знаю» (тогда – не знала) – как взгляд из будущего. Использование данной формы синтаксического времени означает сознательный отказ от ухода в узнанное, ведомое
будущее.
Интересно также проследить, как реализуется в стихотворной идиллии перцептуальный аспект
(т.е. временные отношения, складывающиеся в
результате того или иного порядка следования событий в тексте). В идиллии, которая наиболее приближена к частной жизни с ее каждодневными
заботами, особое отношение к временной последовательности. Именно
потому, что идиллия близка обычной жизни и воспроизводит известный
порядок вещей, то всё изображенное здесь не
должно противоречить бытийной последовательности: сначала вскопать огород и только потом собрать урожай.
Разумеется, и среди идиллических текстов не исключены образцы неактуализированной (так называемой «слабой») временной последовательности. Пример слабой временной последовательности см. в одном из стихотворений цикла А. Тарковского «Степная дудка»:
142
У пастухов кипел кулеш в котле,
Почесывались овцы рядом с нами…
С Овидием хочу я брынзу есть
И горевать на берегу Дуная…
(Тарковский, 2005, с. 183).
Ничего не изменится, если «образные ряды» и части текста переставить местами и в пространстве стихотворения О. Чухонцева «Актинидия
коломикта так оплела…»:
Чаю заварим с
мятой, накроем стол,
яблочный пай нарежем, тетрадь раскроем…
(Чухонцев, 2008, с. 296).
А вот в стих. Ф. Сухова «В лес по ягоды» воспроизводится реальный
путь человека в лесу со всеми топографическими подробностями, изменить порядок которых значило бы заблудиться, потому что сначала надо
спуститься с кручи, потом пройти мимо сосен, далее – через
ручей и т.д.:
Я спускаюсь с высокой кручи,
Мимо сосенок прохожу,
Обиваю с травы колючей
Ту же утреннюю росу…
Перепрыгиваю невеликий
К солнцу вырвавшийся ручей,
Наклоняюсь над земляникой –
Первой ягодою моей.
А за первой я рву вторую…
(Сухов, 1984, с. 81-82).
Четкая последовательность описанных действий в стих. Т. Кибирова
«
Послание Ленке», не нарушая логики (события группируются относи-
тельно друг друга), отражает последовательность действий в быту:
будем варенье варить из крыжовника в тазике медном,
вкусную пенку снимая, назойливых ос отгоняя,
пот утирая блаженный, и банки закручивать будем,
и заставлять антресоли, чтоб вечером зимним, крещенским
долго чаи распивать под уютное ходиков
пенье,
под завыванье за окнами блоковской вьюги.
(Кибиров, 1994, с. 317-321).
143
Однако наряду с использованием временных, идиллия предполага-
ет и невременные формы. Наиболее часто встречающиеся формы невременной организации – это «пространственная организация, ориентирую-
щаяся на фиксацию объектов, рассредоточенных на тех или иных участках
пространственного поля (дескриптивная лирика), конструкция уравнения
(уравнивания), с помощью поэтических формул типа «Люблю», «Помню»
втягивающая в свой круг
и произвольно уравнивающая различные ряды
ощущений, различные фазы невзаимосвязанных событий, и конструкция
обобщения, замораживающая какие бы то ни было временные (и пространственные) отношения и играющая заметную роль в дидактической поэзии
и философской лирике» (Чередниченко, 1986, с. 36).
Универсальная модель пространственных отношений, не требующая
присутствия временных отношений, – это в чистом виде описание
картины, скульптуры или, как в стих. «Золотой век. Идиллия» Э. Лимонова, фотографии:
Она глядит из фотографий памяти Лимонова
мгновенные взоры. профиль. анфас. со спины
в движении
вот взлетевшая рука
вот разговаривает с лошадью
Да облагородит ее это произведение
и сделает вечной
и не только на лугу с коровами и
потным пастухом
но и с теми кто труден мил
недоступен в обычное время –
(Лимонов, 2004, с. 164-175).
Ср. также экфрасис Ю. Левитанского:
В будапештской гостинице, в номере, на стене –
деревенский зимний пейзаж в деревянной раме…
Деревенский зимний пейзаж, тишина и снег,
и пустынный двор, и колодец, и дом с сенями,
и
неясный след, оставшийся за санями…
( Левитанский, 2005, с. 375).
Из приведенных примеров становится ясным: взгляд сразу, одномоментно фиксирует всё пространство изображения. Читатель не нуждается
во времени, потраченном на перевод взгляда от одного предмета к другому.
Первая фраза стих. Г. Горбовского: «А много ль человеку надо?..»
(Горбовский, 2001, с. 345) – позволяет говорить
о конструкции уравнива-
144
ния, в которую вписаны как звенья одной цепи «лужок» и «ягода», человек
и «рыбешка». Противоположность живого и неживого, динамичного и статичного снимается. Равноправными в этом мире оказываются не только
предметы и живые существа, но и все действия. Здесь нет ложного употребления сил – они тратятся только на первостепенное: «поднять колодез
-
ной воды», «окучить картошку»…
Подобная ситуация уравнивания и в стихотворении Н. Рубцова «Добрый Филя»: «Я запомнил, как диво…». Обобщение того, как должен чувствовать себя идиллический герой, живущий первозданным, доказывающий, что только так и бывает у всех, стремящихся к настоящей, несконструированной, а самой естественной жизни, можно найти
в стихотворении
Е.М. Ширман:
Я не знала до сих пор,
что воздух бывает так вкусен.
Наконец-то – впервые в жизни –
Мне открывается подлинная ценность
Самых простых и насущных вещей –
Воздуха, воды и куска хлеба.
…..
Наконец-то – впервые в жизни –
Они – мои руки –
создают настоящие вещи…
(Ширман, 2005, с. 459-460).
Что касается конструкции обобщения, то в ее определении нас привлекло объяснение: «замораживающая какие бы то ни было временные и
пространственные отношения» (Чередниченко, 1986, с. 46). Это как нельзя
кстати отвечает сути идиллии – замораживанию устоявшегося веками
идеала естественной жизни на фоне природы. Так строится стих. И. Лиснянской:
В нежном клевере луг, голубеет
слегка водоем.
Нет ни встреч, ни разлук, потому что всегда мы вдвоем.
На постели из трав, как на царской, упругой парче,
От блаженства устав, на твоем отдыхаю плече.
Запотелой щекой трусь о твой задубелый загар.
Молода я еще, да и ты, мой любимый, не стар.
Пусть проходят века – подыматься
мне с клевера лень, –
Молодые рога подставляет мне желтый олень.
145
Может, Авель воскрес и мне влажную подал ладонь?
Правды нет без чудес – не бывает без дыма огонь.
Будит свет меня резкий, но веки поднять нету сил –
Ты мне сон свой эдемский под веки земные вложил.
(Лиснянская, 2007, с. 69)
Это «замораживание» времени вовсе не означает, что в конструкциях
обобщения временные отношения
игнорируются. Время и здесь заявлено,
мало того, оно каждый раз (независимо от того, прошлое оно, настоящее
или будущее) соотносится с универсалиями, такими как смерть, например.
Все незаметные каждодневные частности уравниваются в правах с важнейшими законами жизни. В этом отчасти и состоит важнейшая черта
идиллии – она принимает и жизнь, и смерть
, не видя их разъединенности.
Для идиллического мира чрезвычайно характерна убежденность в повторяемости, обратимости времени. Идиллическое время циклично, оно не останавливается в точке смерти, потому-то идиллический человек неотделим
от природы – возрождение природы позволяет ему и себя считать вписанным в общий круговорот времен года, смены осени – зимой, а
зимы – весной. Это мир взаимных переходов, перетеканий. Идиллический мир «круглый», не имеет начала и конца; и смерть здесь не окончательна, она просто
приобщает человека к круговороту жизни. Стало быть, давая характеристику идиллическому хронотопу, нам не избежать термина «вневремен-
99
ное»
. Мысль о времени противопоказана пасторали. Прямо это выражено
у Е. Винокурова («Пастух и пастушка»):
Здесь стоп! Конец истории!
Провал!
Пред видом той античной пасторали
Вдруг времени остановился вал…
99
«…из важнейших параметров лирического хронотопа – иллюзорность обыденных
представлений о времени и пространстве. В рамках данного миропредставления отменяются обыденные представления о характеристиках пространства (дискретность, протяженность, наполненность объектами, различающимися размерами и плотностью и,
главное, отделенными друг от друга ясно очерченными границами, и т.д.), «там» и
«здесь» заменяются вне-пространственным «везде»; «тогда» и «сейчас» – вневременным «всегда»…». И далее: «Устранение финитных глагольных форм, которые
… отвечают за реализацию временных параметров дискурса, возникающий в связи с
этим синтаксический аграмматизм не просто видоизменяет хронологические параметры хронотопа,.. выдвигая на первый план оппозицию мгновенья и вечности…Речь следует вести не о «мгновении» и
для описания этого феномена терминов нет ни у поэта, ни у исследователя…» (Миловидов, 2007, с. 182; 183)
«вечности», а об отсутствии времени как такового. Но
146
Время актуально, но оно рассматривается через призму повторяемости, цикличности. Конкретные участки, локальные моменты текста могут
как работать с грамматическим временем, так и отказаться от него, но, помещенные в контекст идиллии, актуальным делают то время, которое соотносится с вечностью, как в идиллии Д. Самойлова:
Пахло соломой в сарае,
Тело – травою и ветром,
Губы – лесной земляникой,
Волосы – яблоней дикой.
Были на раннем рассвете
Легкие свежие грозы.
Мы просыплись. И снова
Сном забывались, как дети.
Утром она убегала,
Заспанная и босая,
С крупных ромашек сбивая
Юбкой раскосые капли.
Да! Уже было однажды
Сказано: остановиться!
Сказано: остановиться!
Остановиться мгновенью!
(Самойлов, 1981,
с. 80).
В анализируемых идиллических текстах самый большой интерес
представляет не разнообразие форм грамматического времени, не то, как
идиллия воспроизводит невременные отношения, а то, что именно в этом
жанре – повторимся: при всем богатстве грамматического и синтаксического времени или принципиального отказа от него! – в читательском сознании обе эти формы (временные
и невременные) «снимаются» вневре-
менным хронотопом идиллии.
Однако не только выделяемые, хорошо «работающие» временные характеристики подчеркнуты авторами идиллических текстов, но и пространственные. Существует определенный стереотип идиллического пространства: «лужок, зеленый бережок…» (Л. Мартынов, «Самокатная» –
Мартынов, 1985, с. 155-156), с частым упоминанием «грядок», как в стих.
«На окраине кладбища…» О. Чухонцева –
Чухонцев, 2008, с. 103); ср.
грядки с огурцами в «Эклоге» Т. Кибирова (Кибиров, 1994, с. 211; 246), в
«Пророчестве» И. Бродского (Бродский, 1992, т. 1, с. 421), в «БеляевоБогородском» А. Жигулина (Жигулин, 1981, с. 148); грядки с капустой (у
147
Ф. Сухова «Сажу, как Гораций, капусту…» – Сухов, 1984, с. 55-56) и картошкой (у Г. Горбовского «А человеку много ль надо?..» – Горбовский,
2001, с. 345).
Обычные атрибуты пространства идиллии – луг (лес, поле) с водоемом, постель из трав как у И. Лиснянской: «В нежном клевере луг, голубеет слегка водоем» (Лиснянская, 2007, с. 69) или
как у А. Жигулина: «С
ручейком посередине / Сыроватый редкий бор» (Жигулин, 1981, с. 192,
стихотворение «По лесному перелогу...»). В стихотворении В. Ходасевича
«Слепой» идиллический пейзаж единственен по своей сути – именно потому, что первозданен, естественен:
Палкой щупая дорогу,
Бродит наугад слепой,
Осторожно ставит ногу
И бормочет сам с собой.
А на
бельмах у слепого
Целый мир отображен:
Дом, лужок, забор, корова,
Клочья неба голубого –
Все, чего не видит он
(Ходасевич, 1991, с. 65).
Идиллическое пространство природно, наполнено всякой всячиной:
осами, мухами, козами, овечками. Так, в стих. В. Алейникова «Большой
концерт» (Алейников, 1990, с. 28-29) место занято малиной, кадушками,
гладиолусами, паутиной… Часто плотность вещей вокруг героя
оказывается весьма высокой. Это производит ощущение не столько даже тесноты,
сколько «собирания» пространства вокруг себя, как бы на вытянутую руку.
См. стих. Шефнера из «Дорожных строк»: «…не так уж земля велика, / С
каждым месяцем меньше она. / Вкруг тебя постепенно / Сжиматься она
начинает. / Словно вишня вкруг косточки, / Сохнет она вкруг
тебя»
(Шефнер, 1975, с. 164). Весьма точно здесь схвачена суть идиллического
пространства, подтягивающего к себе все самое необходимое. Предельную
форму такого «сужения» наблюдаем в отрывке из стих. «Бор» Г. Поженяна: «А я, пожалуй, / здесь помру, / как пчелы в сотах. / В своем дому, / в
своем бору, / в своих широтах» (Поженян, 1978,
с. 121).
Что касается пространственных отношений, то здесь четкое противопоставление есть лишь по признаку замкнутость-открытость. Как уже упоминалось, чаще всего идиллическое пространство замкнуто. Это «дом» («Соляной
бунт» П. Васильева – Васильев, 2007, с. 254-256); «уютный дом» Б. Рыжего,
«утлый дом, похожий на ковчег» С. Львовой, «шалаш» («Здесь лапы у елей
дрожат
на весу…» В. Высоцкого и «Степная дудка» А. Тарковского), «хижи-
на» («Я на руки взял тебя и на кровать…» Н. Глазкова), «наше королевство»
148
(С. Львовой). Поскольку идиллия постулирует довольство малым, то чаще
всего упоминается мотив «бедного жилья». У В. Тушновой читаем: «Нам бы
жить-поживать / где-нибудь в развалющей халупе, / да на ясной полянке, /
кругом чтоб родные леса» (Тушнова, 1988, с. 444).
Однако есть примеры, когда идиллическим становится именно «расширенное» пространство: «Даль … раздвинулась
/ До предельной чистоты» (Жигулин, 1981, с. 161). Подобное в «Ледине» М. Дудина: «Он в ди-
ком северном пространстве / Пустынь, по зову естества, / В редеющем
животном царстве / Задался поиском родства» (Дудин, 1986, с. 472-473).
Оказывается, в идиллии (в ситуации гармонии человека с собой и природой, в мире, где следует жить по
первозданным законам) может стать уместным «большое» пространство. С другой стороны, идиллический мир
обязательно отделен границей, которая может размыкаться (вовне): «Заходите – / Мой дом распахнут / Для чаёв с черешневым джемом» (Лала Тарапакина «Гостеприимное» http://www.stihi.ru/avtor/laduga), но чаще закрыт, как в стих. «Рай» Л. Мартынова: «Грот, / Но в этот грот
/ Замуро-
ван вход. / Так / У каждых врат / Множество преград» (Мартынов, 1985,
с. 175). Идиллический мир от чужого и чуждого ему может отделяться порогом («Автобиографические главы» П. Васильева; «В спешке годов…» К.
Ваншенкина – Ваншенкин, 1983, с. 148), забором («Заборы» Г. Поженяна –
Поженян, 1978, с. 121), «Забор, старик и я» В. Солоухина – Солоухин,
1990, с. 33-34), дамбой («
Пророчество» И. Бродского).
Иногда идиллическое пространство кажется настолько нереальным,
что найти его можно только «на той стороне, / за лесами» (Г. Поженян –
Поженян, 1978, с. 130). У Жигулина идиллическим миром становится выдуманная утопическая «Лимония» (Жигулин, 1981), у О. Шестинского
приснившееся «Государство Любви» (Шестинский, 1981).
Отметим, что некоторые авторы предлагают любопытные варианты,
когда восприятие идиллического
пространства зависит от условий наблюдения. В стих. В. Шефнера особенность деления окружающего сельского
мира «на квадраты» обусловлена взглядом через витраж веранды:
И, в рамы тонкие зажатый,
Такой привычный, но иной,
На разноцветные квадраты
Распался мир передо мной.
Там через поле шла корова,
И сквозь стекло была она
Сперва лилова
и багрова,
Потом желта и зелена...
(Шефнер, 1985, с. 27-28).
149
А в стих. «Фильм» Ш. Абдуллаева все виденное представлено как от-
дельные кадры, зафиксированные движущейся камерой оператора:
……………
Один и тот же в зеркале…
на фото во дворе,
где ты воображал в ранней юности под арочной
планкой,
как Свифт бьется головой о церковную стену. Ты писал,
«у него идиллия снята
в другом ключе»,
неподвижные силуэты супружеской пары, сидящей
на циновках, –
лишь дважды камера двигалась (вовсе не поверх вещей,
чтобы их не перечислять) вдоль
цементного барьера, ведущего к океану. Зной…
(Абдуллаев, 2003, с. 19-21).
В этом же ряду два примера из лирики К. Ваншенкина. В стихотво-
рении «Галя» героиня – маленькая девочка.
И все, что видит она в природе, может быть объяснено не только наивно-чистым созерцанием ребенка.
Причина проста: ей открываются большие тайны, потому что она маленького роста.
Ложится луч на желтую тропинку.
Огромен сад. Деревьев много в нем.
Но Галя видит каждую травинку
И стеклышко, горящее огнем.
Вот
паутина легкая повисла,
Летит, кружась, листок над головой.
И полон удивительного смысла
Весь этот мир, огромный и живой.
Она глядит доверчиво и просто
На толстого мохнатого шмеля.
Она такого маленького роста,
Что рядом с ней находится земля.
И то, что нам обычно недоступно:
Веселые жучки да муравьи, –
Все для нее
отчетливо и крупно,
Достойно восхищенья и любви.
(Ваншенкин, 1966, с. 32-33)
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]