Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
у поэта как способ сопротивления, протеста против официоза, против
опасных универсалий.
Это стихотворение – программа частной жизни, в которой высшими
ценностями оказывались семья, тихие радости домашнего очага, прелести
смирения, простые желания. На фоне безбытности и бессемейности русской жизни в конце ХХ века было востребовано возрождение сентиментальных прочных ценностных оснований.
Однако
в идиллии ХХ века сентименталистские установки могут откликнуться всем богатством ассоциаций, рожденных «чувствительной»
литературой. Аллюзией «Бедной Лизы» Н.М. Карамзина становится стихотворение «Над водой» А. Ахматовой:
Стройный мальчик пастушок,
Видишь, я в бреду.
Помню плащ и посошок
На свою беду.
Если встану – упаду,
Дудочка поет: ду-ду!
Мы прощались, как во сне,
Я сказала: «Жду».
Он, смеясь, ответил мне:
«Встретимся в аду».
Если встану – упаду,
Дудочка поет: ду-ду!
О глубокая вода
В мельничном пруду,
Не от горя, от стыда
Я к тебе приду.
И без крика упаду,
А вдали звучит ду-ду.
(Ахматова, 1990, т. 2, с. 19-20).
«Аукается» ситуация с несчастной девушкой, утопившейся от безыс-
ходной любви. Но не жителем «испорченного» города, а сельским пастушком обижена героиня. Это первое нарушение «идиллического кода».
Эраст у Карамзина, как помним, до конца своей жизни был несчастлив.
Здесь все меняется: трагедия остается незамеченной, она не слышна из-за
поющего «ду
-ду». Во-вторых, героиня теряет целостное сознание, в котором не может быть противоречия между тем, какой она себе представляет
идиллическую жизнь, и жизнью на самом деле. Открытие истины, что
жизнь не соответствует идеалу, приводит не «к горю», а к стыду (!). Сен-
251
тиментальная героиня начинает рефлексировать по поводу собственной
личности! Стыд – это проявление «социализации» «природного», естественного человека. Если чувство стыда соотносится с любимыми людьми и
их оценкой, то стыд соединяется с виной перед ними, со страхом перед
осуждением другими. И пастушок, явно утративший мироощущение «настоящего» идиллического пастушка, не только не защищает
героиню – он
поддерживает чувство стыда героини и даже сеет это чувство, заявляя о ее
греховности: «Встретимся в аду!». Делает он это, похоже, из соображений
его собственной безопасности и удобства.
Чем любопытен этот пример: с одной стороны, в установке героя дает
себя знать вся ненадежность, уязвимость сентименталистского микрокосма. С
другой стороны, это уже не просто страсть внутри отношений двух
людей, «одомашнивание страсти» (Вайскопф, 1999, с. 129), отгораживание
от душевных бурь – стеной монастыря или сельской хижины, садовой изгородью или плетнем, пригорками и ручейками. Здесь есть поступок, разрывающий круг привычных личных отношений: самоопределение героини, чувство стыда выводит проблематику данного стихотворения из
узкого
круга поднимаемых сентиментализмом вопросов.
Далее увидим, как в идиллии воплотится господствующий в роман-
тизме стиль.
Черты романтизма и бидермайера в идиллии ХХ в.
Наш дешевенький, ненадеванный романтизм
Плещется по наукам, искусствам и политикам,
Вызывая икотные приступы скуки
Г. Оболдуев
Романтическая ментальная модель предполагает масштаб и обобщение
всего, что было разобщено, – синтез разума и чувства, сознательного и интуитивного, человеческого и природного. И в этом – совпадение установок
романтизма и идиллии. Поэты ХХ века, обращавшиеся к идиллической проблематике, нередко реконструировали идею романтического идеала. Правда,
в идиллии сама реальность позволяла человеку
обрести счастье единения с
природой, с самим собой. В романтизме это стало возможно благодаря двоемирию – другому миру – бытию, не быту! – где реализовывались лучшие человеческие качества, которые не могли проявиться в обычной жизни. «Наши
царства» М. Цветаевой – это владения двух фей, которые «для больших» (непосвященных!) всего лишь две играющие
девочки. Всё, в чем «феи, добрые
соседки», видят счастье, «туманно» для взрослых:
Владенья наши царственно-богаты,
Их красоты не рассказать стиху:
В них ручейки, деревья, поле, скаты
252
И вишни прошлогодние во мху.
Мы обе – феи, добрые соседки,
Владенья наши делит темный лес.
Лежим в траве и смотрим, как сквозь ветки
Белеет облачко в выси небес.
Мы обе – феи, но большие (странно!)
Двух диких девочек лишь видят в нас.
Что ясно нам – для них совсем туманно:
Как и
на всe – на фею нужен глаз!
Нам хорошо. Пока еще в постели
Все старшие, и воздух летний свеж,
Бежим к себе. Деревья нам качели,
Беги, танцуй, сражайся, палки режь!..
Но день прошел, и снова феи – дети,
Которых ждут и шаг которых тих...
Ах, этот мир и счастье быть на свете
Ещe невзрослый передаст ли стих?
(Цветаева, 1990, т. 1, с. 35)
Романтическое «там» – мир легенд, сказок, грёз, потустороннего мира, а также детства. Вот, например, см., как стихотворение М. Цветаевой
«Розовый домик» повторяет мотив романтического «там» В.А. Жуковского. Идиллический («смиренный и давний») «маленький домик», становится
для детей воплощенным Эдемом:
Меж великанов-соседей, как гномик
Он удивлялся всему.
Маленький розовый домик,
Чем он мешал и кому?
Чуть потемнеет, в закрытые ставни
Тихо стучит волшебство.
Домик смиренный и давний,
Чем ты смутил и кого?
Там засмеются, мы смеху ответим.
Фея откроет Эдем...
Домик, понятный лишь детям,
Чем ты грешил, перед кем
?
253
Лучшие радости с ним погребли мы
Феи нырнули во тьму...
Маленький домик любимый,
Чем ты мешал и кому?
(Цветаева, 1990, т. 1, с. 155).
Идиллическое самоопределение героев часто означает то же, что и в
романтической литературе, – уход от реальной жизни. Романтических отказ от «других» всегда «масштабен» – идиллический свершается мирно, но
этот тихий
протест против общеустановленного миропорядка единственно
возможен. Если ранее право на «особость» претендовал избранный (!) романтический герой, то теперь это право есть и у «обычного» человека. Выбирая в качестве «места на жительство» лес, уединенную избу, «маленький
домик» и проч., герой сознательно противопоставляет свое существование
миру других людей.
Нельзя сказать, что
в русской лирике ХХ века каждый раз, говоря о
соприкосновении идиллии и романтизма, будут оговорки, что идиллия
возможна, когда «загоняется» в сон, грезу, волшебство… Поддаваясь
идиллической образности, романтизм отказывается от идеалов абстрактных, иллюзорных и расширенных, гордясь вполне конкретным счастьем.
Действительность оказывается не «ниже» мечты, но и не вполне «перекрывается
» ею. Обнаруживается, что «идиллия – нечто совсем иное, чем
плоды одной только фантазии или как таковой существенности» (Вершинина, 1998, с. 30). Н. Гумилев в стихотворении «На острове», отталкиваясь
от описания мифических мест («И Апокалипсис был здесь написан, / И
умер Пан!»), создает картины реальных лугов, «милых стен», объятий с
конкретной возлюбленной, что
в конечном итоге рождает ощущение идил-
лической жизни:
Над этим островом какие выси,
Какой туман!
И Апокалипсис был здесь написан,
И умер Пан!
А есть другие: с пальмами, с лугами,
Где весел жнец,
И где позванивают бубенцами
Стада овец.
И скрипку, дивно выгнутую, в руки,
Едва дыша,
Я
взял и слушал, как бежала в звуки
Ее душа.
Ах, это только чары, что судьбою
Я побежден,
254
Что ночью звездный дождь над головою,
И стон, и звон.
Вольный, снова верящий удачам,
Я – тот, я в том.
Целую девушку с лицом горячим
И с жадным ртом.
Прерывных слов, объятий перемены
Томят и жгут,
А милые нас обступили стены
И стерегут.
Как содрогается она – в улыбке
Какой
вопрос!
Увы, иль это только стоны скрипки
Под взором звезд
(Гумилев, 1991, т. 1, с. 227-228).
Это стихотворение Н. Гумилева и вышеназванные стихотворения М.
Цветаевой позволяют сформулировать следующее: тяготея к идиллической проблематике, романтизм начинает «усмиряться». В традиционном
романтическом тексте герой был сверхчеловеком, бунтарем и искал прорыв к высокому. Но в
романтических идиллиях обретается счастье именно
в «низкой» обыденности. Романтизм поставил под сомнение искомую
цельность натуры, поскольку герой оценивал других ниже уровня своей
личности, что привело в конечном итоге к идее отчуждения. И здесь уже
не идиллия влияет на романтизм, а романтизм накладывает отпечаток на
идиллию: вдруг она стала демонстрировать обособившегося
человека, ут-
ратившего невинность в восприятии жизни:
Где вьюгу на латынь
Переводил Овидий,
Я пил степную синь
И суп варил из мидий.
И мне огнем беды
Дуду насквозь продуло,
И потому лады
Поют, как Мариула,
И потому семья
У нас не без урода
И хороша моя
Дунайская свобода.
255
Где грел он в холода
Лепешку на ладони,
Там южная звезда
Стоит на небосклоне
(Тарковский, 2005, с. 183).
В стихотворении А. Тарковского из цикла «Степная дудка» можно
найти одновременно и формулу «литературного» идиллического идеала
(отсыл к Овидию), и формулу, «упорядочивающую эмпирическую действительность, быт как таковой» (Вершинина, 1996, с. 112), в который прорывается несчастье («огнем беды / Дуду насквозь продуло»; «семья / У нас
не без урода»). Полученная в дар романтическая свобода («Я пил степную
синь») заставила отказаться от невинного мироощущения человека: нет
единения с природой – вьюгу необходимо «переводить на латынь».
Идиллический эстетический комплекс с его двойной природой можно
проследить в стихотворении А.
Тарковского «Земля неплодородная, степная...», он предполагает совмещение реального (неплодородная земля, шалаш, кожух, овечье молоко) и иллюзорного («С Овидием и я за дестью
десть / Листал тетрадь на берегу Дуная»). Изначальная предрасположенность идиллии к представлению себя то как реальности, то как мечты (однако принимающей облик существенности) обусловливает постоянные
колебания значений одних и тех же художественных реалий, как бы узаконивает внутреннюю смысловую изменчивость традиционной идиллической
образности. Основу идиллии составляют «природа и идеал, в той или иной
степени их сопряженности на пути к органическому единству» (Вершинина, 1996, с. 110):
Земля неплодородная, степная,
Горючая, но в ней для сердца есть
Кузнечика скрипица костяная
И кесарем униженная честь.
А где мое грядущее? Бог весть.
Изгнание чужое вспоминая,
С Овидием и я за дестью десть
Листал тетрадь на берегу Дуная.
За желть и жёлчь любил я этот край
И говорил: – Кузнечик мой, играй! –
И говорил: – Семь лет пути до Рима!
Теперь мне
и до степи далеко.
Живи хоть ты, глоток сухого дыма,
256
Шалаш, кожух, овечье молоко.
(Тарковский, 2005, с. 183)
Романтизм всегда претендовал на универсальность поднятых проблем, изображения героя. В следующем пункте работы мы рассмотрим
связанное с идиллией явление бидермайера, позволяющего говорить именно о неповторимости, а не о шаблонности героя, к которому стремился романтизм.
Бидермайер – поздний романтизм, переходный период 1820-40-х
в литературе имеет несколько синонимов
143
. Его еще называют «бытовым
гг. –
романтизмом», «поэтическим натурализмом», «мещанской редакцией романтизма». Бидермайер – это кульминационный, решающий момент перелома в литературном сознании, момент, предшествующий утверждению
реализма: «По некоторым причинам он был растянут в некоторых европейских литературах, в русской литературе вследствие её стремительного
развития в 1820-1840-е годы почти совершенно скрыто...»
144
. Долгое время
считалось, что в России явлений, подобных бидермайеру, не было. Возможно, не было – как целостного комплекса. Но все чаще появляются работы о русских эквивалентах общеевропейского бидермайера
145
. Отдель-
ные черты этого метода можно найти и у авторов идиллий.
У идиллии и бидермайера не сложно выявить общее. Так, во-первых,
идиллия стремится к синтезу (прежде всего родовому), и бидермайер – литературное явление синтетического характера. К бидермайеру относится
как отдельные проявления романтизма, бидермайера в собственном смысле слова, так
и «самый поздний классицизм и все ростки реализма» (подр.
143
Известно два употребления термина «бидермайер»: в значении жанра и в значении
метода. Нами в данном случае рассматривается второе.
144
Бидермайером называют переходный период 1820-1840-х годов в немецкой и австрийской литературе. В силу своей специфической сложности бидермайер как целое не
транспонируется на иные литературы: «В русской литературе почти обращено в "нуль"
то, что в немецкой литературе застывает на самой грани слома» (Михайлов, 1989, с. 9).
Современный учёный В. Немояну выступает как сторонник общеевропейского бидермайера и стремится обосновать его: «После 1815-1820-х годов с романтизмом происходят важные перемены – он умеряет свои претензии, освобождается от абсолютности и
космических масштабов..; этот позднейший романтизм около 1820 года не отрекается
от первоначальной высокоромантичной парадигмы, но пользуется ею иронически или
трагикомически; нередко картину изначального единства распознаёшь во фрагментарной форме» (Nemoianu, 1984, p. 136).
145
О бидермайере в русской литературе см., например: Михайлов А.В. Гоголь в своей
литературной эпохе // Гоголь: история и современность. М., 1985; Хаев Е.С. Идиллические мотивы в произведениях А.С. Пушкина рубежа 20-30-х гг. // Болдинские чтения.
Горький, 1984; Балашова Е.А. Проза А.Ф. Вельтмана как явление переходной эпохи.
Автореф. канд. дис. Елец, 2001 и др.
257
см.: Михайлов, 1989, с. 74). Бидермайер – это столкновение не только мировоззрений, но и стилевых, жанровых решений.
Какова же идиллия со стилевой константой бидермайера?
Во-первых, в идиллии, как правило, мы не найдём «торжественного»
проявления романтизма, и в эпоху бидермайера всё романтическое «усмиряется»: не духовный взлёт и не универсализм волнует такой романтизм
, а
уют и поэтизация быта. Автор даёт разрастись описанию вещей, обстановки. Так, в стихотворении «И снова дни торжественны и глухи…», воспроизводящем зимнюю жизнь в уединенном доме, В. Юнгер не упускает
возможности рассказать о декорировании комнаты, об интерьере и мебели,
отмеченных хорошим вкусом:
В столовой сумрачные, пышные гардины;
И
трепетно-ласкающим пятном
На темном бархате сияют мандарины
И куст тюльпанов алых под окном.
(От символистов до обэриутов.., т. 1, 2001-2002, с. 352).
В бидермайеровской идиллии всегда присутствует небезразличное отношение к вещи. Порой взгляд на нее преломляется видением художника.
В этом как бы залог того, что увиденное действительно заслуживает особого – художественного
– внимания, интереса посвященного человека. Отсюда не раз упоминание фотографий или «остановленных картин». См.
«Золотой век. Идиллию» Э. Лимонова:
Лимонов тих и молчалив. он поглядывает на Елену. Та очень красива
Елена выходит в полосу лунного света. К ней слетаются ночные
тяжелые бабочки. ажурные жуки и все красивые насекомые.
они
кружатся вокруг нее
(Лимонов, 2004, с. 172).
Идиллический пейзаж позволяет разрастись воспоминаниям в стихо-
творении Ю. Левитанского «В будапештской гостинице, в номере, на стене...» (Левитанский, 2005, с. 375) или преобразовывает действительность в
стихотворении «Художник» А. Жигулина:
... А в столовой,
Над грудами мисок порожних,
Колдовал у картины
Голодный художник.
258
На картине желтели
Луга и покосы.
Над рекой у затона
Стояли березы.
Баламутя кнутами
Зеленую тину,
Пастухи к водопою
Сгоняли скотину…
Я смотрел на картину…
Ресницы смежались.
И деревья
И люди
Ко мне приближались.
И березы худыми
Руками качали,
И коровы мычали,
И люди кричали.
Заскрипели уключины
Над перевозом,
И
запахло травою,
Землею,
Навозом…
(Жигулин, 1981, с. 82-83).
Чаще, конечно же, предметом рассуждений поэта становится вещь
поистине красивая. Никогда в «мещанской» идиллии не обнажается убогость, безыдеальность простого быта. Даже самые простые вещи – как в
стихотворении Г. Иванова «Ваза с фруктами» – описываются произведениями искусства, они становятся любимыми. Экфрасис Г. Иванова
возро-
ждает эпический образец древней идиллии:
Тяжелый виноград, и яблоки, и сливы –
Их очертания отчетливо нежны –
Все оттушеваны старательно отливы,
Все жилки тонкие под кожицей видны.
Над грушами лежит разрезанная дыня,
Гранаты смуглые сгрудились перед ней;
Огромный ананас кичливо посредине
259
Венчает вазу всю короною своей.
Ту вазу, вьющимся украшенную хмелем,
Ваяла эллина живая простота:
Лишь у подножия к пастушеским свирелям
Прижаты мальчиков спокойные уста.
(Иванов, 2011, с. 270).
Описание интимно близких вещей, привлекших внимание картин
можно назвать лирическим бытом, ведь чувствами пронизаны очаровательные безделки, семейные портреты в интерьере. Герои побидермайеровски
самодовольны обладанием красивых вещей.
Героев идиллии и бидермайера роднит то, что они успокоены и находятся в состоянии милой и уютной дремоты, не замечают течения времени:
Я сладко изнемог от тишины и снов,
От скуки медленной и песен неумелых,
Мне любы петухи на полотенцах белых
И копоть древняя суровых образов.
Под жаркий шорох мух проходит день за днем,
Благочестивейшим исполненный смиреньем,
Бормочет перепел под низким потолком,
Да пахнет в праздники малиновым вареньем.
А по ночам томит гусиный нежный пух,
Лампада душная мучительно мигает,
И, шею вытянув, протяжно запевает
На полотенце вышитый петух.
Так мне, о господи, ты скромный дал приют,
Под
кровом благостным, не знающим волненья,
Где дни тяжелые, как с ложечки варенье,
Густыми каплями текут, текут, текут.
(Багрицкий, 1987, с. 44).
Герои могут быть пассивны, самоуспокоенны и невозмутимы – как в
характернейшем бидермайеровском проявлении, стихотворении В. Нарбута «Чета»:
Блаженство сельское!
Попить чайку
с лимоном, приобретенным в лавочке,
где продавец,
как аист, начеку, –
сухой, предупредительный и звонкий;
прихлебывая с блюдечка, на дне
которого кресты выводит лавра,
260
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]