Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
личия – увидим параллель к сказанному и в отношении к пародии – есть и
у пародирующего. Скажем, пародия Брайнина «Печальная пастораль» не
требует предтекста, оно «разоблачается» самим обликом говорящего.
«Жертвой» пародии становится глупо восторженный человек. А вот насмехается и даже издевается над ним автор в маске скептика:
...Что-то печальное есть в этом часе...
...На том печальном рубеже...
...Кукует поздняя кукушка...
...Скажи, кукушка...
Анатолий Жигулин
В лесу кукушки куковали,
Июль печально миновал,
А я лежал на сеновале
И сочинял стихи в журнал.
Про то, как на лесной опушке,
Расставив лапки на суку,
Печально плакали кукушки:
– Ку-ку, ку-ку, ку-ка-реку...
Про то, что был июль – и нету,
Что, значит, август на носу,
Что, очевидно, ближе к лету
Стихи в журналы понесу.
О том, как птички куковали,
Как я печально написал –
Про то, как я на сеновале
Стихи в журналы сочинял.
(Брайнин, 1990, с. 17).
Говорящий в следующем стихотворении скрыт под маской человека
одновременно и доверчивого, немного наивного, верящего в то, что «с
другом»
можно умереть в один день, принимающего жизнь и в материальном неблагополучии, и тут же скептично настроенного (обращающегося к
цензору-критику), здраво рассуждающего о том, что идиллическую жизнь
надо бы защищать («маленькая пушка для повергания в мандраж»). И лексика («мандраж», «мой зверёк», «пузырёк»), и возможная дистанцированность от идиллической
жизни («а если одолеет скука») позволяют данным
строкам звучать приближенно к пародии. Сам автор фиксирует это как
иронию. См. название стихотворения Г. Горбовского – «Из иронической
хроники». Также отмечена возможная отстраненность от идиллического
времяпрепровождения в строках, упоминающих «чернила». Это намек на
321
то, что между читателем и изолированным счастьем есть рефлексирующий
посредник. Присущая автору самоирония позволяет обрести собственное
«я» в себе:
Иметь избу. Или – избушку…
Иль – на худой конец – шалаш.
У входа – маленькую пушку
для повергания в мандраж.
В углу – бутыль вина! Бутылку…
Или хотя бы – пузырек.
(Прибереги свою ухмылку,
мой трезвый
критик, мой зверек.)
А на полу избы… избенки,
или на травке шалаша –
пускай лежит в своей пеленке
новорожденная душа!
…И долго жить. До смерти друга,
что будет рядом, возле, здесь.
А если одолеет скука,
то про запас – чернила есть.
(Горбовский, 1979, с. 45-46).
Как видели из предыдущих примеров, чаще всего
пародия направлена
на «предметные», тематические штампы идиллии, однако есть интерпретируемые тексты с несоответствием пафоса их жанровым прототипам.
Действительно, пастораль как символ Золотого века выступала своего рода
бесконфликтной утопией. И у автора пародии мог подвергнуться переосмыслению тот факт, что идиллия бессобытийна. Так, в пародии Н. Агнивцева идиллия выступает как
диалогический жанр, подразумевающий скры-
тую конфликтность! Однако ожидаемое «окончаньице» («Что станется с
пастушечкой / Страстей его игрушечкой? / Ни черта с ней не станется! /
Вот вам и окончаньице!») возвращает нас к исходной позиции жанра – со-
бытия так и не будет. См. его стихотворение «Пастушок и пастушка»:
Изящна, как игрушечка,
Прелестная пастушечка
Плела себе венок.
И с нею рядом туточки
Наигрывал на дудочке
Прелестный пастушок.
И пели в тэт-а-тэтике
Любовные дуэтики...
322
Что с ними дальше станется –
Вам скажет окончаньице!
Но некая маркизочка
По имени Алисочка
Вдруг вышла на лужок!
И вот без промедленьица
Ее воображеньице
Пленил сей пастушок.
«Вот мне б для адъютерчика
Такого кавалерчика!».
Что с ними дальше станется –
Вам скажет окончаньице!
Тогда на эпиложичек
Взяла пастушка ножичек
И стала
им махать!..
При виде этих сценочек,
Встал пастушок с коленочек
И удалился вспять!..
Что станется с пастушечкой
Страстей его игрушечкой?
Ни черта с ней не станется!
Вот вам и окончаньице!
(Агнивцев, 2006, с. 32).
Простейшим и сильнейшим методом стихотворной пародии будет пародия интонационная или мелодическая. У Н. Агнивцева пародируется
гладкость идиллического
стиха. Он пользуется старыми стиховыми макетами, когда опора делается на рефрен, на слова с уменьшительноласкательными суффиксами, на «песенную гладкость». Обнажается условность идиллии и в окказионализмах («тэт-а-тэтик», «эпиложичек» и
проч.). Так вместо речевой позиции появляется авторская поза.
Пародия – это всегда взгляд со стороны, она двупланова по
своей природе. Происходит «отказ от события смыслового этико-онтологического
обмена между внутренним мироощущением человека и тем, как его видят
другие» (Баршт, 2010, с. 70). В этом и состоит цель пародии – разделить на
«своих» и «чужих». Можно сказать, что пародия проповедует отказ от каких-либо предварительных, раз и навсегда данных идеалов,
не желает нала-
живания связей между кругозором и окружением, фактически пытается
323
сформировать разрыв между ними. Против банальных стереотипов массового вкуса не раз выступает в своей поэзии Т. Кибиров.
Так уж сложилось исторически в нашей русской культуре середины
ХХ века, что замкнутость в личном мирке, на собственных интересах связывалось с человеком примитивным, бездуховным и объявлялось мещанством. Потом и это становится
штампом, готовым клише, пародией, которая
перемещалась в массовую культуру и начинала оцениваться как пошлость.
Приведем отрывки из стихотворения Т. Кибирова «Послание Ленке»:
Канарейкам свернувши головки,
здесь развитой романтизм воцарился, быть может, навеки.
Соколы здесь, буревестники все, в лучшем случае – чайки.
Будем с тобой голубками с виньетки.
…Здесь, где каждая
вшивая шавка
хрипло поет под Высоцкого: «Ноги и челюсти быстры,
мчимся на выстрел!» И, Господи, вот уже мчатся на выстрел,
сами стреляют и режут... А мы будем квасить капусту…
Только б хватило нам сил удержаться на этом плацдарме,
на пятачке этом крохотном твердом средь хлябей дурацких,
среди стихии бушующей, среди
девятого вала
и колобродящей 70 лет на великом просторе,
нагло взметая зловонные брызги в брезгливое небо,
злобно кружась… О, не для того даже, не для того лишь,
чтоб спастись, а хотя б для того, чтобы в зеркало глядя,
не испугались мы, не ужаснулись, Ленуля.
Здесь, где
царит романтизм развитой, и реальный, и зрелый,
здесь, где штамповщик любой, пэтэушник, шофер и нефтяник,
и инженер, и инструктор ГУНО, и научный сотрудник,
каждый буквально позировать Врубелю может, ведь каждый
здесь клеветой искушал Провиденье, фигнею, мечтою
каждый прекрасное звал, презирал Вдохновенье, не верил
здесь ни один ни любви, ни свободе, и
с глупой усмешкой
каждый глядел, и хоть кол ты теши им – никто не хотел здесь
благословить ну хоть что-нибудь в бедной природе.
Будем, Ленулька, мещанами – просто из гигиенических
соображений, чтоб эту паршу, и коросту, и триппер
не подхватить, не поплыть по волнам этим, женка…
(Кибиров, 1994, с. 317-320)
324
Обыденность, живая жизнь в этом случае, напротив, одухотворяется.
Пародия нужна, чтобы открыть истинное. Тут и происходит «реабилитация мещанства, и оно выдвигается в качестве антонима пошлости» (Левонтина, 2004, с. 236-237). Все, что автором называет мещанством, приобретает положительный смысл. По Кибирову, это есть романтизм. Понятие
мещанства для Кибирова достойный выбор – это
выбор в пользу как бы
маленького человека, мещанина в его понимании, отказавшегося, может
быть, от каких-то необычностей и находящегося на этой срединной территории. В одной из лекций О. Седакова назвала Т. Кибирова «одним из
лучших гражданских поэтов». Его лирическая программа жизни – «Будем
мещанами, Леночка». Но его «мещанство» – это пушкинская
умиления скромной и опрятной жизнью («Я, братцы, мещанин»
традиция
172
). Ничего
общего с «посредственностью» этот «мещанин» не имеет:
…Ведь не много и надо
тем, кто умеет глядеть, кто очнулся и понял навеки,
как драгоценно все, как ничтожно, и хрупко, и нежно,
кто понимает сквозь слезы, что весь этот мир несуразный
бережно надо хранить, как игрушку, как елочный шарик,
кто осознал метафизику влажной уборки.
(Кибиров, 1994, с. 321).
О. Седакова продолжает: «Кибиров играет с пародийными употреб-
лениями "мещанства" и "романтизма": эпигонского ницшеанства, эпигонского демонизма и т.п. Стихи Кибирова восстанавливают нормальное восприятие вещей. И, заметьте, когда он описывает мещанскую, то есть человеческую жизнь, его мещане занимаются чтением прекрасной
Они не говорят, что это не для них»
173
:
словесности.
Сюда, сюда, мой друг! Ты знаешь край, где никнет
клубника в чернозем на радость муравьям,
где сохнет на столе подмоченная книга
172
Слово «мещанин» имеет ту же внутреннюю форму, что и немецкое Bürger (старое
значение слова место – 'город'; оно сохранилось в польском, ср. также местечко), и ту
же структуру многозначности. Надо, впрочем, отметить, что часто цитируемая фраза
Пушкина «Я, слава Богу, мещанин», не имеет к делу отношения. Он не восклицал, подобно героям Горького: «Да, я мещанин, я хочу сытно есть!» и не протестовал против
сословных привилегий. Напротив, речь в стихотворении «Моя родословная» идет о недостаточной родовитости находящихся у власти выскочек-дворян («Не торговал мой
дед блинами, / Не ваксил царских сапогов, / Не пел на клиросе с дьячками...»). Это если
и антидворянский протест, то протест скорее с «боярской» стороны (Левонтина, 2004,
с. 249).
173
intelros.org›lib/statyi/sedakova2.htm
Седакова О.А. Посредственность как социальная опасность. Режим ввода:
325
Эжена де Кюсти, и за забором там
соседа-фавна смех, и рожки, и гармошка,
и Хлои поясок, дриады локоток,
и некуда идти. И за грядой картошки
заросший ручеек, расшатанный мосток (из «Эклоги 1»).
(Кибиров, 1994, с. 211).
Таким образом, пародия как языковая мистификация дает возмож-
ность замены открытого возмущения (иногда даже обругивания
объекта)
тонким издевательством, что часто поражает сильнее. Но иногда встречаются тексты, которые пародией назвать трудно, однако в них могут вкрапливаться пародийное описание, намек, комментарий, как у Саши Черного.
Поначалу стихотворение радует пейзажем, который как будто бы призывает активно себя исследовать («Айда, без помехи...!»):
Почти перед домом
Тропинка
в зеленые горы
Кружится изломом,
Смущает и радует взоры.
Айда, без помехи,
К покатой и тихой вершине,
Где ясны, как вехи,
Деревья в укрытой низине!..
Далее эта картина природы становится совсем тихой и спокойной. Уз-
наваем сентиментальный идиллический пейзаж с «укрытой низиной»,
«покатой тихой вершиной», с «тропинкой перед домом», который
в даль-
нейшем наполнится цветами и лениво плывущими облаками:
Дорогой – крапива,
Фиалки и белые кашки,
А в небе лениво
Плывут золотые барашки.
И, наконец, идиллический «ленивый» пейзаж дополнился соответст-
вующим героем:
Добрался с одышкой,
Уселся на высшую точку.
Газета под мышкой –
Не знаю, – прочту ли хоть строчку.
Дома, как
игрушки,
Румяное солнце играет,
326
Сижу на макушке,
И ветер меня продувает…
(Черный, 1996, т. 1, с. 282-283).
Здесь нет отрицания или сарказма, подвергающих глумлению идиллические ценности. Но автор не отказывает себе в желании посмеяться над
человеком, который не вписывается в пейзаж со своей «одышкой» (зачем
было взбираться на «высшую точку»? чтобы лучше «обдувало»?), а далее
портит
картину с «румяным солнцем» и «игрушечными домами»
…газетой!
Ранее мы писали о таких случаях употребления термина «идиллия»,
когда, казалось бы, он (термин) был совсем неуместен. Разумеется, подобную тенденцию следовало ожидать и в пародии на идиллию. Мистифицированный поэт Эдуард Суровый («Идиллия в зоопарке. Пародия»
174
) мо-
жет себе позволить не только стихи, не требующие тонкого литературного
вкуса, но и воспроизведение совсем неидиллической ситуации, которая
обращена якобы в смешную сторону. Такую меру глумления над жанровым обозначением можно объяснить разве что бытующим расхожим термином, означающим как «идиллию» любое согласие, даже такое:
Солнце светит, нас не
согрев,
Ветер холодный все свищет.
Я – Тигр из Африки, а это друг Лев
Пожрать себе что-нибудь ищет.
Львенок, дружище, ищи-не ищи…
шИроко пасть разеваю
и, растворяясь в блаженстве почти,
Африку я вспоминаю….
Чувствую вдруг, мой котяра притих,
Будто бы весь подобрался.
В клетку, качаясь, вошел на двоих
Сторож
, бухой дядя Вася.
Ребята, все кризис, мяса нема
молвит, – "скажите-ка лучше,
кто хочет из вас отрубей, кто пшена,
и каждый, что хочет, получит".
174
Заявлено, что данный текст – «пародия на стих "Идиллия" Валерия Шувалова» (с
сохранением авторской грамматики – Е.Б.). Возможно, оригинал смог бы прояснить
происхождение и «разворачивание» пародии, но текст В. Шувалова нам недоступен.
327
Мы оба срываемся с места легко,
в порыве, без всяких усилий.
Лев отруби съел, а я съел пшено,
А сторожем мы закусили…
175
Пародирование – это феномен, имманентно присущий человеческой
природе, поскольку «человеческая жизнь протекает в системе пародийно
отражающих друг друга зеркал: отовсюду к человеку возвращаются его
собственные мечты, иллюзии, претензии, надежды, но возвращаются в пародийно искаженном утрированном, часто до неузнаваемости, виде» (Бондаренко, 1996, с. 19). Пародия создает новую художественную условность
176
, которую читатель невольно принимает. Одна условность, таким
образом, оказывается подмененной другой.
Ю.Н. Тынянов в статье «О пародии» писал, что «средство пародии
будет не перемена тем грандиозных на малые или замещение соответствующих стилистических элементов. Так как каждое произведение представляет собою системное взаимодействие, корреляцию элементов, то нет
неокрашенных элементов;
если какой-нибудь элемент заменяется другим,
это значит, что в систему включен знак другой системы; в итоге этого
включения системность разрушается» (Русская литература ХХ века в зеркале пародии, 1993, с. 378-379).
Зачастую пародийный образ-стереотип переживает создавшую его
эпоху, и лишь когда новая картина мира наследует старую и приходит
время смены стереотипов
, появляются тексты, позволяющие в рамках новой литературной и культурной ситуации воскресить истинный облик. На
наш взгляд, с идиллией так и происходит. Серьезное отношение к жанру
сменилось его пародированием, и, возможно, для того, чтобы вновь осознать идиллические ценности.
175
Режим ввода: http://stihi.ru/2009/04/01/433
176
«Как показала О.М. Фрейденберг, "происхождение пародии связано с идеей удвое-
ния: рядом с трагическим и серьезным аспектом возникает второй аспект – смеховой;
создавая смеховых двойников пародируемых явлений, пародия раскрывает их подлинную сущность". М.М. Бахтин также рассматривал пародирование как создание развенчивающего двойника (в результате чего возникает тот же "мир наизнанку"), подчеркивая, что пародия никогда не была голым отрицанием пародируемого. Пародия выполняет таким образом функцию "изнанки" пародируемого стиля» (Кривонос, 2008, с.
158).
328
ЗАКЛЮЧЕНИЕ
Жанр идиллии – один из древнейших в литературе, сохранившийся до
сегодняшнего дня. Не секрет, что идиллия в России не была ведущим, доминирующим жанром: многим поэтам она казалась «слащавой» или «тошной». В русской поэзии в чистом виде идиллия встречается не часто. Между тем традиции жанрообразования, идущие от идиллических
произведений прошлого, оказались крайне плодотворны, что сказалось и на проблематике, и на формальной стороне произведений.
Действительно, продуктивность идиллии отмечена современными литературоведами (правда, по отношению к поэзии XIX века: прежде всего
это касается поэзии «золотого века» – «Рыбак» Н.И. Гнедича, стихотворные идиллии А.А. Дельвига, стихотворение А.С. Пушкина
«Домовому» и
т.п.). Однако по-прежнему крайне актуальной оказывается проблема выявления соотношения между понятиями «идиллия» (как собственно жанр) и
«идиллическое» (как специфический художественный модус). Надеемся,
что в данной книге мы сумели показать: в поэзии ХХ века (и в начале XXI
в.) идиллия оказывается крайне продуктивной жанровой моделью.
Кроме того
, мы попытались определить причины продуктивности
жанра идиллии в современных литературных произведениях, рассмотрев
варианты идиллических произведений в их взаимосвязи с инвариантом –
жанром идиллии.
Но самое главное – это не формальные показатели, а «искренность»
данного жанра. Идиллия обращает читателя внутрь себя. И теперь мы, вобрав в себя идиллический опыт уже не далеких
поколений, а современников, можем научиться ценить каждодневный труд, маленькие радости, как
это делает герой идиллии, а можем остаться безучастны, как герой стихотворения И. Коневского: «И, внемля свирели, / Внятной и прямой,/ Безза-
ветно к цели / Ты идешь, немой».
329
БИБЛИОГРАФИЯ
Тексты:
Абдуллаев, 2003: Абдуллаев Шамшад. Неподвижная поверхность. М.:
НЛО, 2003.
Агнивцев, 2006: Агнивцев Н.Я. В галантном стиле о любви и жизни.
М.: Захаров, 2006.
Адамович, 1988: Адамович А. Последняя пастораль // Адамович А.
Три повести. М.: Худ.лит., 1988.
Адамович, 2005: Адамович Г. Полн. собр. стихотворений. СПб.: Ака-
демический проект, Эльм, 2005.
Алейников, 1990-а: Алейников
В.Д. Звезда островитян. Стихи. М.:
Объединение «Всесоюзный молодежный книжный центр». Книжная редакция «Стиль», 1990.
Алейников, 1990: Алейников В.Д. Отзвуки праздников. Из книг 1969-
1973 гг. М.: Объединение «Всесоюзный молодежный книжный центр».
Книжная редакция «Стиль», 1990.
Антакольский, 1966: Антокольский П.Г. Избранное в 2 т. Т. 1. Стихотворения и поэмы 1915-1940. Т. 2. Стихотворения и поэмы 1941-1965.
М.:
Художественная литература, 1966.
Антология русского верлибра, 1991: Антология русского верлибра.
360 авторов. М.: Прометей, 1991.
Антология современной русской прозы и поэзии, 2009: Антология современной русской прозы и поэзии в 2-х т. Т. 2. Пламень. Поэзия. М.: Союз российских писателей, 2009.
Апухтин, 1991: Апухтин А.Н. Полное собрание стихотворений. Л.:
Советский писатель, 1991.
Асеев, 1963: Асеев
Н.Н. Собр. соч.: в 5 т. Т. 1. Стихотворения и поэмы
1910-1927. Т. 2. Стихотворения и поэмы 1927-1930. М.: Худ. лит., 1963.
Астафьев, 1989: Астафьев В. Пастух и пастушка. М., 1989.
Ахматова, 1990: Ахматова А.А. Собр. соч.: в 2 т. М.: Правда, 1990.
Багрицкий, 1987: Багрицкий Э.Г. Стихотворения и поэмы. М.: Правда,
1987.
Баркова,2002: Баркова А.А. …Вечно
не та. М.: Фонд Сергея Дубова,
2002.
Башлачев, 2005: Башлачев А. Как по лезвию. М.: Время, 2005.
Белый, 1992: Белый Андрей. Солнце: Избранные стихотворения. М,:
Дет. лит., 1992.
Берггольц, 1958: Берггольц О.Ф. Сочинения: в 2 т. М.: Худ. лит., 1958.
Благов, 1977: Благов А.Н. Стихи. М.: Худ. лит., 1977.
Бобышев, 2007: Бобышев Д.В. Ода воздухоплаванию.
Стихи послед-
них лет. М.: Время, 2007.
330
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]