Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
о мельнице подумать, о коне
хромающем: его бы в кузню завтра...
И, мысли-жернова вращая, вдруг
спросить у распотевшейся супруги:
– А не отдать ли, Машенька, на – круг
с четверткой тимофеевку в яруге?
И баба в пестром плисовом чепце,
похлопав веками (совсем по-совьи),
морщинки глубже пустит на
лице,
питающемся вылинявшей кровью,
обдернет скатерть и промолвит: «ну...»
И это «ну» дохнет годами теми,
когда земля баюкала весну,
как Ева и Адама сны в Эдеме.
О, время, время!
Скользкое, как уж,
свернулось ты в душе, и – где же ропот?
– В дежу побольше насолить бы груш
,
надрать бы пуху с гусаков...
И копит
твое бессменное веретено
и нитки стройные, и клочья пакли.
Но вот запнулось, гулкое, оно:
ослабли руки, и глаза иссякли.
И что с того, что хлопотливый поп
похряскивает над тобой кадилом,
что в венчике бумажном стынет лоб,
когда ты жил
таким ленивцем милым,
когда и ты наесть успела зоб!..
(Нарбут, 1983, с. 130-131).
В следующем примере упоминание роялей двух германских марок,
тончайшего, элегантного британского веджвудского фарфора выдает респектабельность, основательность хозяина. Но это не просто добротные вещи, это (как и положено бидермайеру) – вещи с историей:
...Через мостик чугунный пройти над
рекою
И потом через луг, сокращая дорогу,
Вот и дом с белоснежным фронтоном, лепниной,
И при входе два мраморных льва бесполезных,
И привратник с приветливо-приторной миной,
И парадные залы с чехлами на креслах,
Привиденье стола, привиденье картины,
261
Привиденье укутанной в белое люстры,
«Завтра снимут их», – прелесть другой половины
И уют, и удобства, и скрипы, и хрусты,
Комната со Стейнвеем, а в северном, правом,
Затененном крыле есть другая, с Бехштейном
И веджвудскою вазой, и Вакхом курчавым,
И три комнаты с выходом в садик отдельным,
Где никто не найдет:
ни приятель, лукаво
Усмехающийся, ни недоброжелатель,
Ни слепая, на ощупь бредущая слава
С запоздалой улыбкой и счетом к оплате...
Можно сесть за работу, а можно лентяем,
Взяв графинчик, устроиться, – разве не ясно?
Или поговорить в уголке с попугаем,
Говорящим прекрасно: «Пррекррасно, пррекррасно…»
(Кушнер, 2006, с. 134).
Последние строки цитируемого текста позволяют
вывести еще одну
черту бидермайеровской идиллии. Часто она строилась как салонная бесе-
да или разговор за чаепитием:
…соломенный заслон от стужи
хозяин к раме прикрепит –
и сразу сделается уже
наш мир; пускай себе снаружи
морозит и метель кипит, –
чуть смеркнется, за самоваром
кто с книжкой, кто с журналом старым
сойдемся мы в согласный круг
и дышит горьковатым жаром
янтарный чай, наш общий друг…
(Семенов, 2004, с. 49-50).
В любом случае объектом становится беседующее общество. Весь бидермайер увлечённо болтает. Такая говорливость составляет основное содержание стихотворения «Кофейник, сахарница, блюдца...» Г. Иванова:
И вот уже омыты чашки
Горячей черною струей.
За
кофием играет в шашки
Сановник важный и седой
Иль дама, улыбаясь тонко,
262
Жеманно потчует друзей.
Меж тем, как умная болонка
На задних лапках служит ей…
146
В-третьих, поэтизация уюта подчас содержит в себе завязку драмы.
С одной стороны, описание красивых и прочных вещей напоминает, что
теперь таких не делают, потому что мир вокруг поменялся, люди стали не
те и так далее. То есть описание вещи и быта приводит к трагическим
мыслям о современности. В стихотворении
Г. Семенова «Вивальди» про-
тивопоставляется умелый XVIII век и никчемная современность:
пышный замок вдалеке,
чуть не до свету пирушки,
и галантности друг дружке,
и на креслах завитушки,
и вина бокал в руке...
Он прекрасно созерцает,
как умели в старину,
ничего не отрицает,
ничего не прорицает...
(Семенов, 2004, с. 365-366).
С другой
стороны, делается акцент на то, что радостное, мирное
ощущение жизни герои заслужили (экскурс в прошлое, подвиги, намеки на
героическую жизнь). Обратим внимание на героя нижеприведенного текста: он находится в идиллическом пространстве «светлого, хорошего домика», в котором живут «простые люди». Повторяя действия повествователя в любом из идиллических текстов, он
«запросто постучался» в дом к
незнакомым людям, и его очень тепло встретили. Важным остается не
только сегодняшнее единение русского и норвежцев, но и факт, что каждая из собравшихся «сторон» имела свою историю, свое трагическое прошлое, а теперь заслужила тихое, мирное существование:
Я в хижине норвежской, я в гостях
,
Я постучался запросто, и что же, –
В досель еще неведомых краях.
Как это все на вымысел похоже!
Но был приветлив кафельный очаг.
146
Режим ввода: http://slova.org.ru/ivanovg/kofeinik/
263
Хозяева в цветных узорных свитрах,
Оленями расшитых на плечах,
Мне предлагали ужин свой нехитрый.
Простые люди – всюду их найдешь, –
Работники земли, и гор, и моря,
Как домик ваш и светел и хорош,
Хоть и его войны коснулось горе.
Мне так понятен перечень примет,
Неотвратимых, скорбных, неизменных:
И в черной рамке
траурный портрет,
И шрам, штыком прочерченный на стенах.
Да стоит ли нам вновь перечислять
Пережитое, памятное явно,
Не лучше ли нам вволю поболтать
О том о сем, о мелочах, о главном.
О том, что мы соседи как-никак,
А в дружбе жить обязаны соседи,
И славил я радушный ваш очаг
На языке сердечных междометий.
И все, что знал, я вычитал из книг,
Норвегия, в беседе нашей длинной,
Все шло в черед – и Амундсен, и Григ.
И лыжный след вдоль солнечной долины.
Я произнес им слово – Ленинград,
Оно звучало многого знакомей.
И понял я, что вечер мой богат,
Что здесь
друзья, что я желанный в доме.
(Лихарев, 1972, с. 200-201).
Традиционно в идиллии «...пахарь, пастух, тихий обитатель мирной
хижины – все они редко совершают значительные поступки, а совершая
их, уже выходят из своего круга» (Гумбольдт, 1985, с. 245). Бытие человека в современной идиллии может подтверждаться непривычной для идиллического человека деятельностью! Бидермайер позволяет открыть
в современной идиллии одну важную черту, невозможную в традиционной
идиллии: идиллический человек приобщается к незамкнутому внешнему
миру, – через событие. Стихотворения Ю. Левитанского, объединенные
264
названием «Память» из сборника «Письма Катерине, или Прогулка с Фаустом», – о человеке, имеющем идиллическое существование после войны,
прошедшем войну! Осознание собственной силы лишено высокомерия:
Небо памяти, идиллический луг с ромашками,
над которым сияет солнце и птица кружится,
но от первого же движенья неосторожного
сразу вдребезги разлетается все и рушится.
И навзрыд,
раздирая душу,
клокочут заново
те взрывные воспоминанья, почти забытые.
И в глазах потемневших дымное дышит зарево,
и по ровному белому полю идут убитые.
(Левитанский, 2005, с. 341).
Замкнутое в идиллии время на какой-то миг стало линейным. Современный поэт не вправе самоустраниться за пределы вечного кругового
времени
идиллии. Но и утвердиться в этом линейном времени он не может! Однако ухода от идиллии нет, потому что есть приятие и одного, и
другого! Линейное время неповторимо, хрупко; память прошедшего обрамляется вечным идиллическим временем и сохраняется в этом коконе.
Выход к линейному от кругового времени позволяет являть неповто-
римые
человеческие судьбы. В стихотворении «Я к нему приходил частенько…» Ф.Чуева нелюдимый одинокий старик, толковавший разве что о
рыбалке, вдруг оказывается генералом, скрывающим свои регалии, награды и былую славу (Чуев, 1980, с. 273-274).
Неожиданным становится финал стихотворения М. Гаврюшина «Лесной поцелуй». Идиллическое времяпрепровождение влюбленных, любующихся друг другом и
природой вокруг, оказывается, уже оплачено. Когдато за него отдана дорогая цена. Счастье двух людей проецирует счастье
поколения, подчас не помнящего («не слышащего») перипетий мира. Однако успокоение шаткое, однажды может напомнить о другом времени –
фашистской каской:
Зажгла меня бархатной кожей
в шершавой окалине зноя –
и стали одним изваяньем
под
лиственным сумраком влажным.
О, звонкое утро лесное,
смутившее замысел божий
твоим непомерным сияньем
265
в разрезе хлопчатобумажном.
Под нами журчит муравейник,
наш мудрый источник Кастальский,
и будто ожившие строки
покинули Красную книгу.
Как жаль, что глоток вдохновенья
один на двоих нам достался,
а то бы я точно воскликнул:
«Даешь муравьиные стройки!»...
Шуршала зеленая книжка
и в чуткие строки сливалась
любовь, муравьи со стихами,
как
в старую добрую сказку.
И плакал, пока целовались,
голодный один муравьишка:
что братья фашистскую каску
доели. А мы не слыхали.
(Гаврюшин, 1988, с. 55)
В-четвертых, бидермайеровская идиллия может оживлять эстетические идеалы рококо. Весь бидермайер пронизывает эстетика изящества,
грациозности, игривости. Признание «вещного» мира оборачивается любованием предметами (Г. Иванов, сборник «Вереск
»), поэтизацией быта
патриархального прошлого (Б. Садовской, сборник «Полдень»). В одной
из «поэз» из сборника «Отплытие на остров Цитеру» (1912) Г. Иванов реставрирует память о рококо, пользуясь интонацией вздохов и восклицаний,
меланхолических настроений героя, погружённого в мир чувств, а также
описанием декоративных вещей. Многие сюжеты перекликались с пасторалями и «галантными
празднествами» французской живописи XVIII столетия. Даже на посуде изображались любовные сцены, которые часто трактовались с оттенком изысканной эротики. Такое превращение прошлого и
настоящего в некую условную декорацию было свойственно акмеистам.
Любовная тема развивается в любовную игру, жеманную и лёгкую:
Кофейник, сахарница, блюдца,
Пять чашек с узкою каймой
На голубом
подносе жмутся,
И внятен их рассказ немой:
Сначала – тоненькою кистью
Искусный мастер от руки,
Чтоб фон казался золотистей,
Чертил кармином завитки.
И щеки пухлые румянил,
266
Ресницы наводил слегка
Амуру, что стрелою ранил
Испуганного пастушка
147
.
В-пятых, бидермайер пытается найти идиллию не только в быте, но и
в душе человека, поэтому делается акцент на хрупкости этой идиллии. Повествователь всегда на пороге (на дистанции от героев и повествователь в
идиллии), только наблюдает, не вмешивается в ход событий: это от уважения к личности. Герой обладает
цельным сознанием в раздробленной со-
временности, сохраняет гармонию с собой и окружающими. Для других
его невинность в эпоху рационализма, мыслительности воспринимается
как дурачество, чудачество. Кого же «выбирают» авторы в герои бидер-
майеровской идиллии? Это и поселившийся на острове «в дырявом шалаше» герой стихотворения В. Гоголева (Гоголев, 1990, с. 72), это и
не понимаемый никем, но сохранивший идиллическое мироощущение «бомжующий в мироздании» одиночка из стихотворения «Пастораль» М. Анищен-
148
ко
, и все время улыбающийся японский башмачник («В бумажной хижине японца…» И. Сельвинского – Сельвинский, 1980, с. 85), и уже вышеупомянутый «живущий на краю эпохи дурак» («Наука ныне полна романтики…» И. Сельвинского – Сельвинский, 1980, с. 169) и др.
В-шестых, эпоха бидермайер склонна с иронией относиться к непод-
вижным важным понятиям. У бидермайера
особая философия иронии:
«Иронию здесь следует понимать не в романтически-субъективном смысле, когда художник волен распоряжаться вещами по своему усмотрению, –
как раз наоборот. Ирония заключается в самих вещах как выражение их
всеобщей аллегоричности» (Михайлов, 1976, с. 168). В стихотворении
«Донна Анна» В. Щировский словно собрал в одно все черты бидермайеровской
идиллии. Но интенция его такова: сочиненная в раю «домовитость» может из-за иронии судьбы обернуться – пусть «золотой», но –
никчемностью:
Повинуясь светлому разуму,
Не расходуя смысл на слова,
Мы с тобой заготовили на зиму
Керосин, огурцы и дрова.
Разум розовый, резвый и маленький
Озаряет подушки твои,
Подстаканники и подзеркальники,
Собеседования
и чаи…
И земля не отметит кручиною,
147
Режим ввода: http://slova.org.ru/ivanovg/kofeinik/
148
Режим ввода: http://gryzlov.livejournal.com/72765.html
267
Сочиненной когда-то в раю,
Домовитость твою муравьиную,
Золотую никчемность твою...
(Советские поэты, павшие на Великой
Отечественной войне.., 2005, с. 478).
Как видим, переход к вечным ценностям невозможен без идиллического отмеживания от мира. Бидермайер, поскольку являл «домашнюю» идиллию, не только позволил эту идиллию приблизить к
сегодняшнему дню, не только сделал
возможным приближение жизни, как в Золотом веке. Он адаптировал «классическую» идиллию для
современника, уже имеющего опыт неидиллической жизни и с иронией относящегося к устоявшимся идеалам.
Идиллия и постмодернизм
……… чтоб снова суррогатом рая
Напоить тупую скуку, стыд и боль…
Саша Черный
Помимо традиционалистов, ищущих ценностные установки в идиллии, есть и авангардно мыслящие поэты. Выбор жанра у них определяется
не собственно литературными требованиями, не разными формами условности, а тем материалом реальной жизни, который предстоит осветить в
произведении, действительность диктует законы жанра. Сентиментальные
формы становятся востребованными в литературе постмодернизма, а вместе с ними возвращается и идиллия в своем «сентиментальном» типе.
Главным действующим, развивающим и определяющим жанр фактором
становится всесильное чувство дома, уюта, замкнутого комфортного пространства двух людей, которое нельзя нарушить вмешательством извне.
Правда, к этому всепобеждающему чувству примешивается ирония, некая
отстраненность от себя, такого «мягкого» и притихшего. Потому-то
«
идиллия» – «нелепа»: «Пастораль несет напоминание о сохраняющем
значение неизменного идеала, но вечное-то всегда приспосабливается к
сиюминутному, является в таком обличье, в каком его хотят видеть»
(Шайтанов, 1989, с. 50). Герои стихотворения А. Селюнина «Идиллия»
принимают законы сегодняшнего мира и, будучи в целом очень «современными», отдающими дань «вину и рок-н-
роллу», все же хотят быть
ближе к вечному:
Странное чувство какой-то вины:
Мы так редко бываем с тобою вдвоем...
Не говори мне о том, что я стал
268
Заметно старее лицом.
Не говори мне, что это сказалась
Крепкая дружба с вином.
Не упрекай, что в последнее время
Я стал равнодушен к тебе.
И не пытайся казаться чужой,
Я знаю, ты веришь мне!..
Идиллия наша настолько нелепа,
Что мы не находим слова.
Мы все понимаем, мы просто смеемся,
Нам нравится
эта игра!..
149
Для определения своего со-бытия герои слов не находят, для обозначения понимания друг друга решают остановиться на привычной, расхожей «идиллии». Названием стихотворения – «Идиллия» – подчеркивается
соответствующий характер жанровых ожиданий читателей и намерений
автора. Нельзя сказать, что герои стихотворения «играют» в идиллию.
«Игрой» скорее названы «капризы» героини, ее претензии
(«по-детски наивные уколы»). На самом деле она знает, что ближе никого нет, что жизнь
ее счастливая. Семейные трудности («Мы так редко бываем с тобою
вдвоем. / Стоят разведенными наши мосты, / И каждый замкнулся на
чем-то своем») расцениваются как временные:
Взгляни мне в глаза, не бойся, смелей!
Ты
почувствуешь, сразу станет теплей,
И вспомни о том, как однажды сплелись
Драконы наших страстей...
Итак, рассматривая идиллию в рамках особенностей авторской поэтики, нельзя игнорировать факт влияния определенного стиля на ее бытование. Идиллия отражает стадии проделанного ею продолжительного пути,
при этом обнаруживая собственные конститутивные признаки. Конечно,
не каждую идиллию
можно соотнести с тем или иным методом – выше мы
обозначили только явно проступающие черты той или иной стилевой доминанты. Связь идиллии с господствующим в ту или иную эпоху стилем
подтверждает необходимость изучения идиллии с позиций историкотипологического и историко-литературного метода.
Как видим, в качестве преломляющих идиллические структуры вы-
ступают различные стилевые константы, что позволяет рассмотреть осо-
149
Текст песни «Чиж и Ко». Режим ввода: http://www.pesni.ru/song/2697/
269
бенности идиллического топоса соответственно признакам классицизма,
сентиментализма, романтизма, бидермайера. Функция идиллии в призме
той или иной художественной модальности при этом определяется на разных уровнях: мировоззрения автора, способа характеристики персонажа,
пафоса и т.д.
Идиллия во взаимодействии с другими жанрами
Идиллия и песня. Идиллия и послание. Идиллия и элегия
Выходит ли идиллия за свои рамки, если в стихотворении, наряду с
идиллическим мироощущением, наличествует другое? Как характеризовать текст, если он одновременно являет признаки разных жанров? Сохранится ли жанровая целостность идиллии или ее жанровые признаки «расплывутся» из-за влияния извне (влияния других жанров)? Вот ряд вопросов, на которые
следует ответить, проанализировав материал современных
стихотворных идиллических текстов.
Применительно к литературе ХХ века терминов «жанр» и «система
жанров» уже недостаточно. Возникают «жанровые генерализации» (от лат.
generalis – общий, главный). Этот термин используется для обобщенной
характеристики жанровой ситуации в литературе XX-XXI столетий. Жанровая генерализация означает процесс объединения, стягивания жанров
(нередко относящихся к
разным видам и родам искусства) для реализации
нежанрового (обычно проблемно-тематического) общего принципа. Эта
ситуация особенно характерна для идиллии, поскольку «выразительность
жанра обрела со временем определённую самостоятельность по отношению к собственно жанру.., отпочковываясь от него как пасторальная модальность (или модус)» (Коробова, 2008, с. 12). Так исторически проявилась способность идиллии проникать
в произведения других жанров. Этот
путь оказался губительным для идиллии: пафос «перевесил» другие жанровые составляющие по значимости, по нужности для современности, и
«чистая» идиллия начала исчезать. Эта тенденция описана литературоведами. См., например, высказывание Д.М. Магомедовой: «Идиллия, исчезая
как самостоятельный жанр, проникает внутрь элегии и послания» (Магомедова
, 2004, с. 115)
150
. Однако – как мы доказывали всем ходом работы –
мы не были столь категоричны в отношении современных текстов и нашли
примеры современных идиллий.
Наблюдая за жизнью даже «классической» идиллии, можно заме-
тить, что она то склоняется к элегии (Жуковский, Пушкин, М. Дмитриев и
150
То же: Тамарченко Н.Д., Тюпа В.И., Бройтман С.Н. Идиллия и другие жанры // Тео-
рия литературы: в 2-х тт. Т. 1: Теория художественного дискурса. Теоретическая поэтика. М.: Academia, 2004.
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]