Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
Та, в которую парень влюблен…
(Орлов, 1971, кн. 1, с. 24-25).
Стихотворение Г.М. Поженяна «Юность моя» доказывает, что человеку в той же мере, как тяга к общению, свойственно и стремление к уединению. Держат его эти центростремительные и центробежные силы, уравновешиваясь одинаковыми возможностями:
Что я помню?
Дороги,
дороги,
дороги,
столбовые дымящиеся перекрестки,
часовых у колодца, ночные тревоги,
клещи стрел на подклеенной мылом двухверстке,
ночи, длинные, синие, ночи без края,
тяжесть мокрых сапог,
вечный холод зюйдвестки
и смешную мечту об окне с занавеской,
о которой мой друг загрустил, умирая.
(Поженян, 1978, с. 11).
Война так обостряет обыденные человеческие ценности, что
привя-
занность к дому, к вещам из кажущейся мещанством превращается в искреннее приятие своего недооцененного до войны замкнутого пространства. Вот стих. Д.Б. Кедрина «Жилье», написанное 23 сентября 1941:
Ты заскучал по дому? Что с тобою?
Еще вчера, гуляка из гуляк,
Ты проклинал дырявые обои
И эти стены с музыкой
в щелях!
Здесь слышно все, что делают соседи:
Вот – грош упал, а вот скрипит диван.
Здесь даже в самой искренней беседе
Словца не скажешь – разве если пьян!
Давно ль ты врал, что угол этот нищий
Осточертел тебе до тошноты?
Давно ль на это мрачное жилище
Ты громы звал?.. А что
, брат, скажешь ты,
191
Когда смешавшись с беженскою голью,
Забыв и чин и звание свое,
Ты вдруг с холодной бесприютной болью
Припомнишь это бедное жилье?
(Кедрин, 1974, с. 153).
Н.Л. Вершинина отмечает: «Идиллические мотивы выступают как
глубоко жизненные, однако в бытийном смысле, а не в узкожитейском»
(Вершинина, 1998, с. 30). Красноречивое подтверждение этому стих. И.Л.
Сельвинского. Идиллическая привязанность к дому, к самим основам жизни не может восприниматься как литературная условность. Идиллический
человек – это человек, который в не меньшей мере, чем о быте, задумывается о бытии:
Я не сказал бы, чтоб тогда
Я был счастливее, чем прежде.
Но если сад в былой одежде
Теперь обуглен навсегда,
Но если дом с балконом этим
Мы больше никогда не встретим,
То... – как бы это объяснить? –
Какая-то на сердце нить
Оборвана! И счастья нет.
И словно что-то в нас убито.
Воспоминания без быта
Чего-то требуют, как бред,
Как если б
ты проспал столетье,
Очнулся – и виденья эти
Стремились населить собой
Любую щель и прах любой.
……………………………….
Вот тут был дом. Он должен быть!
Такой же в точности - иначе
Я существую, но не значу,
Ведь "быть" еще не то, что "жить",
Когда хоронишь друга - это
Ты сам частицею
со света
Уходишь. Что же значит "я"
Без теплых связей бытия?
(Сельвинский, 1980, с. 5-6).
Но неверно было бы представлять, что в лирике войны утверждаемое
идиллическое прошлое противопоставляется настоящему. Это распространенный ход, но не обязательный. Так, например, в стих. Г.Н. Обол-
192
дуева «Солдат» и во время войны человек находит счастливые моменты
жизни. Идиллия возникает внутри конфликтного мира, но не допускает
конфликт внутрь себя, продолжая уравновешивать сферу «чужого» сферой
«своего»:
«На зеленом ковре мы лежали,
Целовала Наташа меня», –
Не забыть мне голубенькой шали,
Не забыть мне далекого дня.
Вспомни, вспомни, моя
дорогая,
Как мы шли по дорожке лесной,
Как, от солнышка оберегая,
Ветки ты заплела надо мной.
Я не знаю живее отрады,
Чем в лазоревый полдень в лесу
Поглядеть на зеленые травы,
Когда ветер качает листву.
Мне видать, как бежит сквозь опушку
Даль за далью, простором маня,
Мне слыхать, словно рядом
, кукушку –
Словно бьется внутри у меня.
Целый мир суетливых букашек
Вокруг нас шелестит, колесит…
Запах леса над запахом кашек,
Будто колокол гулкий, висит.
Мы проводим минуты в блаженстве,
Обмирая в лесной тишине:
Вот ты встала и нежно, по-женски
Улыбнулась, как девочка, мне.
Мне теперь посмотреть невозможно,
Буйну грудь
на траву уроня:
Даже пагуба смерти тревожной
Не отнимет далекого дня.
(Оболдуев, 1991, с. 47-48).
Здесь, в ситуации военного свидания, наблюдаем скорее компромисс с
военным временем: счастливыми мгновеньями окупаются страшные часы
193
войны. А вот в следующем приводимом отрывке, думается, не о компромиссе идет речь – здесь апофеоз идиллического. В январе 1941 г. И.Г.
Эренбург пишет такие строки:
Не раз в те грозные, больные годы,
Под шум войны, средь нищенства природы,
Я перечитывал стихи Ронсара,
И волшебство полуденного дара,
Игра любви, печали
легкой тайна,
Слова, рожденные как бы случайно,
Законы строгие спокойной речи
Пугали мир ущерба и увечий.
Как это просто все! Как недоступно!
Любимая, дышать и то преступно…
117
(Эренбург, 1982, с. 81).
Уже после войны написано стих. «Память» Ю. Левитанского. На са-
мое страшное падает идиллический отсвет. Объясняется это зрелым опытом или особым свойством памяти, когда «взрывоопасные» воспоминания
вытесняются то смешными, то забавными подробностями, то просто воссозданием собственной молодости:
…Небо памяти, ты с годами все идилличнее,
как наивный рисунок, проще и простодушнее.
Умудренный мастер с холста удаляет лишнее,
и становится фон прозрачнее и воздушнее.
Надвигается море, щедро позолоченное,
серебристая ель по небу летит рассветному.
Забывается слишком пасмурное и черное,
уступая место солнечному и светлому.
Словно тихим осенним светом душа наполнилась,
и, как сон, ее омывает теченье
теплое.
И не то чтобы все дурное уже не помнилось,
просто чаще припоминается что-то доброе.
117
Эренбург упоминает Пьера де Ронсара (Pierre Ronsard) - французского поэта (1524-
1585), главу так называемой Плеяды, проповедовавшей обогащение национальной поэзии изучением греческой и римской литературы. Среди его сочинений – «Эклоги»
(1560).
194
И все чаще мы, оставляя как бы за скобками
и беду, и боль, и мучения все, и тяготы,
вспоминаем уже не лес, побитый осколками,
а какие там летом сладкие были ягоды.
Вспоминается спирт и брага, пирушка давняя,
а не степь, где тебя бураны валили зимние,
и не бинт в крови, и
не коечка госпитальная,
а та нянечка над тобою – глазищи синие.
Вспоминаются губы, руки и плечи хрупкие,
и приходит на память всякая мелочь разная.
И бредут по земле ничейной ромашки крупные,
и пылает на минном поле клубника красная.
(Левитанский, 2005, с. 339-341).
Еще на одну глубинную причину появления идиллических мотивов,
связанных с
войной, нас натолкнули рассуждения Льва Лосева, рассказывающего о своем отце, поэте и пародисте Владимире Лившице. Если в
предыдущем примере время войны ощущается идиллическим только благодаря тому, что стало прошедшим временем, благодаря чувству повзрослевшего человека, принимающего жизнь во всей ее правде и полноте, то у
В. Лившица сама
война становится идиллическим временем. На то свои
причины. Откроем тему цитатой из стих. «Сожжено и раздвинуто»:
Что делать – дурная эпоха.
В почете палач и пройдоха.
Хорошего – только война…
(Лосев, 2010, с. 244-245).
Обратим внимание, что еще в стихотворении Лившица 1941 г. – об
одном из первых дней в армии, еще до отправки на
фронт, – неожиданно
идиллическим становится само время войны, не отдельные моменты, а
война вдруг стала отдушиной:
Сегодня ротный час побудки,
Хоть я о том и не радел,
Мне увольнение на сутки
Дал для устройства личных дел…
Кругом скользили пешеходы,
Нева сверкала, как металл.
Такой неслыханной свободы
195
Я с детских лет не обретал!
Как будто все, чем жил доселе,
Чему и был, и не был рад,
Я, удостоенный шинели,
Сдал, с пиджаком своим, на склад.
(Лосев, 2010, с. 246).
И далее Л. Лосев высказывает на первый взгляд парадоксальную
мысль: «Четыре года самой страшной войны двадцатого века были самым
лучшим
временем в сознательной жизни моего отца». И продолжает: «До
войны были тридцатые годы, шизофриническое время для начинающего
жизнь интеллигента. Страх уживался с беззаботностью. За ночь мог исчезнуть приятель-сверстник или чтимый старший товарищ, как Николай
Алексеевич Заболоцкий. Поверить в то, что они были прежде затаившимися шпионами и саботажниками, было
невозможно, но не умещалось в сознании и то, что СССР может быть чем-то иным, нежели страной социальной
справедливости… В литературе устанавливался бюрократический режим, которым руководили неумные, недобрые, неталантливые люди. Но можно было весело дразнить их пародиями и эпиграммами, правда, все меньше в печати, все больше
в домашних альбомах. Война, казалось, покончила с этим дву-
смысленным существованием» (Лосев, 2010, с. 244-245).
13 декабря 1943 года В. Лившицу и его ближайшим друзьям-поэтам,
Вадиму Шефнеру, Анатолию Чивилихину и Александру Гитовичу, приехавшим с разных фронтов, удалось встретиться в осажденном Ленинграде
в гостинице «Астория», они составили там «Асторийскую декларацию» о
дружбе и
принципах творчества:
Еще придется лихо нам…
Прощаемся с утра.
За Толей Чивилихиным
Гитовичу пора.
А там и я под Колпино
В сугробах побреду,
Что бомбами раздолбано
И замерло во льду.
Но как легко нам дышится
Средь белых этих вьюг,
Как дружится, как пишется,
Как чисто все вокруг!
(Лосев, 2010, с. 249).
196
Мотив ностальгии по чистым временам войны постоянно возвращается в позднюю лирику Владимира Лившица; одно из стихотворений 1969 г.
начинается просто вскриком: «Дайте вновь оказаться / В сорок первом го-
ду…».
Было время войны счастливым и по причинам, далеким от политических – просто потому, что были молоды. О.Ф. Берггольц написала в
сент.
1941 г.:
В бомбоубежище, в подвале,
нагие лампочки горят…
Быть может, нас сейчас завалит.
Кругом о бомбах говорят..
…Я никогда с такою силой,
как в эту осень не жила.
Я никогда такой красивой,
такой счастливой не была…
(Берггольц, 1958, т. 1, с. 19).
Идиллические мотивы очень ярко представлены в картинах будущего,
послевоенного
ожидаемого мира. Отчасти это тоже форма идеологического успокоения. Но самое главное – истинная вера в счастливое послевоенное время. Вот каким видит О.Ф. Берггольц не только свое будущее, но и
будущее любимого города (см. стих. «Разговор с соседкой», написанное
через 3 месяца после начала блокады: 5 декабря 1941):
Для того, чтоб жить
в кольце блокады,
Ежедневно смертный слышать свист, –
Сколько силы нам, соседка, надо,
Сколько ненависти и любви…
….
И какой далекой, давней-давней
Нам с тобой покажется война
В миг, когда толкнем рукою ставни,
Сдернем шторы черные с окна...
Будем свежий хлеб ломать руками,
Темно-золотистый и ржаной.
Медленными, крупными глотками
Будем
пить румяное вино.
(Берггольц, 1958, т. 1, с. 26-27).
См. такое же оптимистическое настроение у А.А Прокофьева:
197
Вспаши его войной, как плугом,
А он останется живой!
...Взломай его огнем и сталью
И проведи через бои.
Но все равно весною тальник
Сережки выбросит свои.
(Прокофьев, 1972, т. 1, с. 238).
Или в стихотворении о солдатском сердце:
...И яблоня стала из сердца расти.
Над прахом героя она поднялась,
Цветком бело-розовым
вся занялась…
(Прокофьев, 1972, т. 1, с. 239).
Многие стихотворения рисовали счастливое будущее, соотнося его с
послевоенным мирным трудом, чаще всего связанным с землей. См. стих.
С.С Орлова «Дома» 1946-1948:
Всю ночь ворочался в постели
С войны пришедший человек
И слушал, как грачи летели;
Встревоженный ворчаньем рек,
Шинель накидывал на плечи,
Шел
на скрипучее крыльцо,
Сутулый и широкоплечий,
Он ветру подставлял лицо.
По плугу тосковали руки,
Тянули, как магнит, поля,
Да, он почувствовал в разлуке,
Что значит для него земля…
Он думал, жег табак в ночи,
И уходил неспешно в избу,
И слушал, как весна стучит
Дождем и ветром по карнизу.
И
только в окна грянул свет
Зарей и песнею скворчиной –
Он вышел в молодой рассвет,
Глазами дымный мир окинул,
Увидел, как мокры кусты,
Поля черны, холмы покаты
И от напора льдов мосты
198
На речке выгнулись горбато.
Парная отошла земля,
Плыл лед поемными лугами,
Призывно пахли тополя,
И конь перебирал ногами,
И одуванчик расцветал
У борозды на солнцепеке,
И жаворонок забирал
Все круче в небосвод высокий…
(Орлов, 1971, кн.1, с. 116-117).
Знание, приобретенное на войне, может лишить человека способности
взглянуть на мир по-старому. Идиллическое
возможно только в мире не-
воевавших. См. у Л.И. Ошанина (1944):
Война для мамы не знакома,
Ты полз, как крот, ты корни жрал,
Ты раз пятнадцать умирал,
А мама спрашивает дома:
– Мороз жесток, метель бела,
Была ль постель твоя тепла?
– Ах, мама, мама, будь спокойна,
Забудь о грозах и
о войнах,
Метель на фронте не мела,
Постель моя была тепла.
(Ошанин, 1971, т. 1, с. 59).
Или у С.С. Орлова – тоже об особом знании, полученном на войне, о
невозможности возврата к прошлому наивному взгляду на жизнь. Но не
только это. На войне все казалось простым: есть приказ, который надо выполнять
, есть враг, которого нужно уничтожить. Здесь, в мирной жизни, все
по-новому. В стихотворении «Перед порогом» С. Орлова представлен архетип возвращения с войны, когда возвращается в дом уже другой человек:
Все то же – дом и тополь
Комолый у ворот.
Все то – от трав до стекол,
Лишь только я не
тот.
Не тот я, не мальчишка
С веселым вихорком,
Знакомый лишь по книжкам
Со всем, с чем я знаком:
С дорогой, с расставаньем,
199
Со смертью и свинцом,
Со страшным расстояньем,
Где дым и пыль в лицо.
И вот я дверь открою,
И в рубленый проем
Вдруг хлынет все такое,
Что помнится с трудом.
Стою, и силы нету
Тугую дверь открыть.
Хоть кто-нибудь ракету
Додумался б пустить!
(Орлов, 1971, кн. 1, с. 60).
Во всех вышеприведенных
примерах в самом начале стихотворения
обозначались события войны. Здесь сразу давалась установка на восприятие идиллического на фоне страшных событий. Исключением стало стих.
П.С. Комарова «Глухарь»
118
(1944), в котором рассказывается о «чудокова-
том деде», променявшем колхозную светлую избу на шалаш в «уединенном царстве Берендея». Лето он проводит в лесу, а зимой возвращается в
деревню: «оттоковал», говорят про него:
А дед, во всем храня порядок,
Зайдет в правленье: – Вот и мы!
Мол, как у вас насчет лошадок
И вообще насчет зимы?..
……………..
Узнает новости за лето,
Расспросит всех насчет войны.
И засидится до рассвета.
И протоскует до весны.
(Комаров, 1968, с. 120).
Идиллический человек традиционно мыслится ограниченным, и можно было бы предположить, что идиллическая замкнутость станет для человека спасением. Так, у Н.А. Клюева:
Поселиться в
лесной избушке
С кудесником-петухом,
Чтоб не знать, как боровы-пушки
Изрыгают чугунный гром…
118
Комаров П.С. Лирика. М.: Советская Россия, 1968. С. 120-124.
119
Клюев Н.А. Песнослов. Стихотворения и поэмы. Петрозаводск: Карелия, 1990. С.
112. Конечно, здесь речь идет не о Великой Отечественной войне.
119
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]