Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:И пастушок, привитый вместо оспы. История развития жанра идиллии в русской поэзии XX – XXI вв.. Монография
.pdf
диции. Конечно, формы литературной преемственности усложнились в литературе нового времени, но их выявление и составляет задачу жанровой
теории.
Идиллия – четко заданная модель. Какова бы ни была функция современных текстов – вплоть до опровержения идиллических идеалов, до пародии и даже сатиры на нее – все равно автор текста настойчиво напоминает
об образце, об инварианте. Каждый из текстов читатель соотносит с
целым (своим пониманием внутренней меры жанра). Не случайно идиллия
очень удобна для воспроизведения: если надо сказать о счастливой жизни
на фоне природы, о довольстве малым, об одухотворенности быта – достаточно сказать одно только слово «идиллия», и в сознании читателя весь
этот «набор» признаков сразу воспроизводится – не комбинация элементов, не их сложение или иерархия, а органичное их взаимопроникновение.
Возможно, наиболее плодотворно эта номенклатура признаков «работает»
именно с идиллией (не балладой, не элегией, например).
Идиллия долгое время была не продуктивна, но это не означает, что
она никогда не возродится. А на каждом
новом этапе своего возрождения
она будет наполняться новыми эстетическими требованиями, будут вноситься коррективы в жанровое понимание. И. Бродскому принадлежит
очень значимое для нас рассуждение: «У каждой эпохи, каждой культуры
есть своя версия прошлого…И у каждого последующего поколения взгляд
на прошлую культуру меняется и, разумеется, становится все более и
более расплывчатым. Что для меня во всем этом интересно, так это то, на
что именно каждое поколение наводит увеличительное или уменьшительное стекло. То есть что оно в прошлой культуре выделяет, а что – игнорирует…» (Волков, 2007, с. 546-547). На наш взгляд, в этом суждении
ключ к пониманию того, почему именно ХХ
век, и особенно век XXI («через голову» второй половины XIX века – с некоторыми оговорками) обращается к идиллии.
Культура Просвещения XVIII в. в целом не несла в себе осознанной
идеи губительной и гибельной перспективы, открывающейся перед цивилизующей волей... На XIX в. приходится величайшее открытие и глубочайший рубеж в духовной истории Европы.
За пределами «художественно
организованной риторически выраженной, на античность упирающейся,
профессиональной и элитарной, респектабельной и возвышенной Культуры «с большой буквы», замкнутой в силовом поле структурированного бытия, государства, церкви или сословия, обнаружилась грандиозная сфера
жизни, внеположенная этой Культуре» (Кнабе, 1993, с. 103-104). И ХХ век
открывает неприметные человеческие ценности повседневного существо-
51
вания «простых душ»54. В этом состоял один из магистральных путей развития культуры (Кнабе, 1993, с. 103-104)
Обнаружилось, что вместе с «взрослением» литературы взрослеет и
идиллия. В XVIII веке она стабилизировалась настолько, что весь XIX век
мыслилась шаблоном, обладающим уже формальным, а не содержательным принципом. А далее, в ХХ веке, идиллия вдруг оказалась живучей,
продуктивной, перестала
быть условно-этикетной. Человек возвратился к
истинным ценностям, потому что только идиллический мир учит жить необходимым и первостепенным. Идиллическое состояние, идиллическая
картина мира оказались продуктивными уже потому, что апеллируют ко
всякому отдельно взятому человеку и каждому проживаемому им дню.
Оценить их смогла эпоха, понявшая неполноценность жизни, если мыслить столетиями
, жонглировать будущим, но при этом не видеть частного
человека. Вдруг почувствовалась ущербность независимости от природы,
от других, от общего дела.
Гармония, осваиваемая в художественном мире, нередко становится
компенсацией ее отсутствия в жизни. Присущая человеку мечта о гармонии приводит его к попытке организовать пространство вокруг себя в соответствии с
индивидуальными представлениями о совершенном мироздании. В современном мире личность и целое (общественное, природное,
мировое) поляризованы, разведены; экзистенциальный, замкнутый в своей
субъективности человек и отчужденный в своей всеобщности жизненный
мир вечно противостоят друг другу, в то же время остро сознавая недопустимость этого противостояния и стремясь его преодолеть (подр. см.: Кна
-
бе, 1993, с. 460).
Например, говоря о художниках-примитивистах, Т. Дьякова указывает, что «пейзаж как жанр в живописи сформируется лишь через разъятие
связи между человеком и природой, которая после этого все более и более
начнет уходить в профанный мир, оставляя за личностью право на особый
духовный мир, наполненный сакральными для него
лично понятиями»
(Философия наивности, 2001, с. 90). Подобно художникам ХХ века, поэты«идиллики», понимая, что в конце XIX – начале ХХ вв. был завершен оче-
редной виток десакрализации окружающего человека пространства, почувствовали пустоту, стали искать в своей генетической памяти архетипы, которые могли бы теперь хотя бы в художественной форме воссоздать миф о
54
Т. Саськова, резюмируя свое исследование, акцентирует внимание на положении о
том, что XVIII век имел «магнетическую притягательность» для века серебряного:
«…знаменательная эпоха концов и начал была не только державно-монументальной,
"петербургско-фальконетовской", но и "фарфоровой", пасторальной, грациозно-хруп-
кой…» (Саськова, 1999, с. 150).
52
единстве человека с вечным космосом. При всем этом декларируется отсутствие пафоса.
Несмотря на архаичность жанра, который для XX в. кажется «какимто анахронизмом» (Я. Зунделович), идиллия не исчезает из литературы.
Нами проанализированы более четырех тысяч стихотворений. В творчестве многих авторов идиллия отсутствует: у С. Есенина, А. Блока, М. Петровых
, И. Анненского, Б. Пастернака, Б. Ручьева, М. Львова, Н. Коржавина, Г. Сапгира, Г. Айги, М. Степановой, А. Ровинского, Н. Байтова, А.
Парщикова, И. Вишневецкого, В. Пуханова, Н. Звягинцева, Д. Кудрявцева,
С. Проворова, К. Медведева, А. Родионов, В. Емелина, Д. Давыдова, А.
Кудряшовой, В. Полозковой и др. В целом это
можно объяснить направленностью как тематических поисков, так и – скорее – художественных задач. Большинство перечисленных авторов стремится уйти от привычной
концепции мира и человека, от устоявшихся канонов. Парадоксально для
лирики, но чаще всего тексты новейшей русской поэзии демонстрируют
принципиальную непроницаемость переживаний лирического «я» для стороннего наблюдателя: понятно, что за каждым
названным событием в
жизни субъекта стоит какое-то переживание, но каково оно – мы не можем
узнать; лирическое высказывание не может передать чувство, но может
сигнализировать о нем. Все это не для идиллии, которая очень просто
«устроена» и должна быть донесена до читателя тоже просто.
В результате мы остановились на анализе
стихотворений 200 авторов.
Нельзя сказать, что идиллия встречается у поэтов какого-то конкретного
направления или течения. Так, в самом начале ХХ века ее образцы мы
встречаем и у акмеистов А. Ахматовой, Н. Гумилева, М. Кузмина, Г. Адамовича, А. Волохонского; у символистов А. Белого, К. Бальмонта, Д. Мережковского, М. Волошина;
у футуристов Н. Асеева, С. Кирсанова, В.
Хлебникова; у авторов «новокрестьянской поэзии» С. Клычкова, Н. Клюева, Орешина.
Одинаково часто идиллия встречается у профессиональных поэтов и
бардов, в частности у авторов современного рока (А. Башлачев, В. Бутусов, А. Макаревич, Ю. Шевчук, А. Чернецкий, С. Рыженко).
Сразу обратим внимание: идиллия
почти всегда встречается у поэтовтрадиционалистов (Н. Старшинов, Ф. Сухов, В. Михалев, С. Наровчатов,
Е. Русаков, Н. Рубцов, М. Дудин, Н. Доризо, В. Солоухин и др.). Любопытно и парадоксально, на первый взгляд, обращение к идиллии советских
поэтов (Н. Грибачев, О. Берггольц, А. Благов, Н. Майоров и др.).
Есть примеры идиллий
у поэтов-концептуалистов, например, у Д.
Пригова, хотя в текстах концептуалистов, как правило, пересмотру и дискредитации подвергается любой дискурс и идиллическая жизнь в их версии нелепа и неуместна. У «преодолевшего постмодернизм», но начинающего как концептуалист Т. Кибирова немало стихотворений, в которых
идиллическая жизнь не подвергается переоценке и
подана всерьез.
53
В ряду авторов идиллических текстов – поэт-«неославянофил» Ю.
Кузнецов, «неоклассик» из СМОГа Л. Губанов, «архаист-новатор» (по
словам Т. Бек) М. Амелин, куртуазный маньерист В. Пеленягрэ, демонстративно отказавшийся от социальной критики, сосредоточившийся на любовно-эротической тематике, подаваемой в стилизационно-игровом ключе.
Эту традицию начинал М. Кузмин, позже традицию стилизации
идиллии
продолжили И. Лиснянская, Д. Самойлов, Б. Рыжий и др. авторы. Кроме
того, ХХ век богат и поэтическими антиидиллиями (Глазков, Мартынов,
Баркова), и пародии на идиллию у И. Бродского, В. Буренина, С. Шервинского, А. Раскина, А. Иванова и др.
Перечисляя имена, мы в первую очередь ориентировались на темати-
ку
стихотворений названных авторов. Однако нельзя не учитывать тот
факт, что идиллия как древний жанр требует определенного формального
воплощения, и прежде всего это сказывается в выборе стихотворного размера. Так, возникает интерес к гекзаметру (в наших примерах – это М. Волошин, П. Радимов, Т. Кибиров), к логаэду (М. Амелин). В устоявшейся
традиционной
форме с опорой на «античный» семантический ореол гекзаметра работают П. Барскова, С. Богданова, Е. Вензель, С. Гандлевский, Д.
Давыдов, В. Земских, Б. Канапьянов, А. Корецкий, И. Кручик, В. Куприянов, Д. Кутепов, В. Кучерявкин, С.Моротская, О. Николаева, В. Нугатов,
А. Парщиков, А. Ровнер, Г. Сапгир, В. Соснора, О.
Седакова, С. Стратановский, Д. Суховей, Е. Шварц; с опорой на логаэды и квазилогаэды – С.
Завьялов, И. Вишневецкий, Г. Дашевский, Л. Березовчук, Д. Кутепов. На
эту «последнюю по времени волну увлечения этим метром, связанную с
расширением метрического диапазона русской лирики в последние десятилетия ХХ в.» указывает Ю. Орлицкий в работе
«Античные метры и их
имитация в русской поэзии конца ХХ века» (Орлицкий, 2006, с. 483; 488).
Если в поэзии обращение к жанру идиллии может носить серьезный
характер следования инварианту, может обретать характер стилизации или
пародии, что не исключает ее использования в качестве своеобразного
жанрового ярлыка (обо всем этом подробно см. в соответствующих разделах нашей работы), то в прозе идиллия «возрождается в формах семейной
хроники («Медея и ее дети» Л. Улицкой, «Ложится мгла на старые ступени. Роман-идиллия» А. Чудакова). Возможно, здесь имеет смысл говорить
не об идиллии как жанре, а об идиллическом «способе чувствования» или
модусе художественности» (Степанов, 2008, с. 77-78). К предлагаемому
А
.Г. Степановым списку мы бы добавили «Алешу Бесконвойного» В.
Шукшина, «Замороженное время» М. Тарковского, «Уху на Боганиде»,
«Пастуха и пастушку» В. Астафьева, «Мои эклоги» Б. Попова, «Последнюю пастораль» А. Адамовича, «По ту сторону Тулы: Советская пастораль» А. Николева.
54
ЖАНРООБРАЗУЮЩИЕ ПРИЗНАКИ
СОВРЕМЕННОЙ ИДИЛЛИИ
Жизнь держать не ниткой, а в узле…
А. Платонов
На отсутствие определенности и полноты в характеристике формообразующих жанровых признаков идиллии указал еще А.С. Пушкин, который в 1822 г. писал: «Если вместо формы стихотворения будем брать за
основание только дух, в котором оно написано, – то никогда не выпутаемся из определений» (Пушкин, 1978, т. 10, с. 36). Поэтому пристальное внимание
идиллическому пафосу
уделим всем жанрообразующим признакам идиллии, а не только
55
:
Как видим, для идиллии актуальными будут далеко не все из важнейших жанрообразующих признаков. Например, будут неважны объем произведения и тип образности. Да и представленные здесь признаки жанра
могут не работать в современных вариантах идиллии. Так, изначально не
был принципиальным тип речи, поскольку наряду со стихотворной актив-
55
Для нас это принципиальное замечание, так как, в отличие от исследователей, при-
знающих компромиссное бытование идиллии не как жанра, а в остаточной форме – в
виде пафоса, настроения, модуса художественности – мы считаем, что и по отношению
к современной поэзии можно говорить о жанре.
55
но развивалась и прозаическая идиллия. Не все выделенные в схеме компоненты идиллического жанра становятся принципиальными для идиллии
XX-XXI вв. (авторское, национальное, историческое своеобразие, например). Другие, наоборот, чрезвычайно важны именно для идиллии. Таковы
в стихотворной идиллии XX-XXI вв. отсутствие событийности (бессобытийность, бесконфликтность), специфика хронотопа и межродовая природа
(принципиальная возможность «всеродовой
» ориентации) – эти жанровые
признаки мы специально рассмотрим ниже.
На первое место в определении выдвинулся содержательный аспект,
который, в свою очередь, стал богаче по сравнению с классической идиллией. Проще говоря, мы отмечаем тематическое многообразие современной идиллии.
Тематическая направленность современной идиллии
Классическая идиллия обладала устойчивым тематическим ореолом.
Тематика современной
идиллии этот ореол сохраняет, но становится раз-
нообразнее.
Во-первых, это мирный труд: пашня, рыболовство, скотоводство,
охота, вязанье, шитье, приготовление еды... Герои не мыслят себя без работы, необходимость которой заложена в них генетически
56
. В качестве
эквивалента идиллического труда выступают хозяйственные заботы дачника, селянина, колхозного жителя (в текстах советской эпохи). Часто
идиллический текст имеет привязку хозяйственных забот к определенному
времени года. Выпадение из привычного трудового ритма воспринимается
как остановка жизни
57
.
Работа на земле ощущается как нечто, предназначенное провидением,
ты видишь, как из ничего появляется новая жизнь, как раскрывается великая тайна рождения и увядания. Полевые работы приобретают сакральный
характер. Пашня, посев, жатва – всё превращалось в священнодействие:
Когда непробуженный человек
Еще сосал от сна благой природы
И радужные грезы застилали
56
В книге очерков «Лад» В. Белов пытается постичь эстетику народной жизни через
призму крестьянского быта и труда. Труд, сочетающий в себе этические и эстетические
ценности, связан с народным искусством. В крестьянском быту не было чёткой грани
между трудом и искусством: у кружевниц или ткачих тяжесть долгого труда скрашивалась затейливостью узора; плотники «баловали» себя узорными наличниками и коньками (Белов, 1986, с. 49).
57
«...особенность идиллии… – сочетание человеческой жизни с жизнью природы,
единство их ритма, общий язык для явлений природы и событий в человеческой жизни» (Бахтин, 1975, с. 375).
56
Видения дневного мира, пахарь
Зажмуривал глаза, чтоб не увидеть
Перебегающего поле фавна,
А на дорогах легче было встретить
Бога, чем человека;
И пастух,
Прислушиваясь к шумам, различал
В дыханье ветра чей-то вещий голос,
Когда, разъятые
Потом сознаньем, силы
Ему являлись в подлинных обличьях
И он вступал в борьбу и
договоры
С живыми волями, что раздували
Его очаг, вращали колесо,
Целили плоть, указывали воду...
(Волошин, 1989, с. 283-284).
В данном стихотворении отдельно упоминаются пахарь и пастух. Отметим авторскую установку на конструирование образа идеального естественного человека и его жизни на лоне природы, в согласии со всем живым,
когда любовь и
искусство – основные стимулы жизни и одновременно ос-
новные занятия.
Тема труда реализует «земледельчески-трудовую идиллию»
58
(Бахтин,
1986, с. 270). Особенно важным является то, что земледельческий труд
преображает все моменты быта, лишает их частного, чисто потребительского, мелкого характера:
Легко и бледно небо голубое,
Поля в весенней дымке. Влажный пар
Взрезаю я – и лезут на подвои
Пласты земли, бесценный божий дар.
По борозде спеша за сошниками,
Я
оставляю мягкие следы –
Так хорошо разутыми ногами
Ступать на бархат теплой борозды!..
(Бунин, 1987, с. 175)
58
Еще у Феокрита есть и праздник жатвы, и описание рыбаков (22 идиллия), а ведь были возражения против пахаря и рыбака в качестве героев пасторали: их труд слишком
тяжел, чтобы стать символом идиллически счастливой жизни. Тем не менее «трудовая»
идиллия дожила до сегодняшнего дня.
57
Многие стихотворения ХХ века восстанавливают идиллическую
жизнь блаженной Аркадии. С ее образом непосредственно связано представление о «золотом» веке. Аркадия – утопическая, идеальная страна, населенная пастухами, неиспорченый мир радостей и печалей, восторгов и
разочарований. В сознании идилликов Аркадия оказывается обобщенносимволическим понятием, концентрированно выражающим содержание
авторского идеала и как бы подчеркивающим
постоянство, неменяющийся
характер жизни. У И. Бунина, к примеру, есть стихотворение с одноименным названием:
Аркадия
Ключ громит на дне теснины,
Тень широкая сползла
От горы до половины
Белознойного русла.
Истекают, тают сосны
Разогретою смолой,
И зиждитель скиптроносный
Дышит сладостною мглой.
Пастухи его видали:
Он покоится в тени,
И
раскинуты сандалий
Запыленные ремни.
Золотою скользкой броней,
Хвоей, устлана гора –
И тяжка от благовоний
Сосен темная жара.
(Бунин, 1987, т. 1, с. 341)
Аркадия славилась своими стадами. Обыденность здешних занятий,
однообразие окружения и стабильность быта пастуха «не раздражают в
идиллическом мире, напротив, порождают эстетическое любование» (Песков, 2008, с. 114). Стихотворение А. Благова «По
роще птицы зазвенели»
прямо выражает любование трудом пастуха:
...Когда с вечернею прохладой
Над речкой шепчется ольха,
В один кружок сберется стадо,
Заслыша голос пастуха.
Приляжет пыль на грудь дороги,
В закате розовом заснет,
Своих любимиц круторогих
Доярки встретят у ворот.
58
Все ближе тишина ночная,
И только слышно за стеной,
Как молока струя густая
В подойник льется жестяной.
(Благов, 1977, с. 88-89)
Важно, что происходит «сцепка» всех видов труда: хорошо поработал пастух – хорошо поработают доярки. Интимное, во многом ограниченное
идиллическое видение жизни, пропитанное бытом, в данном случае поднимает героя над
ограниченностью существования. Аркадия только тогда
обретает полноту смысла, когда ее связываешь с общечеловеческими чаяниями.
Аркадия упоминается и в стилизации М. Гофмана (из «Гомеровских
гимнов», Гермесу):
Я воспеваю Гермеса, Килленца, убийцу Аргоса,
Вестника вечных богов, царя над Аркадией, славной
Козами жирными. Там родила его дочерь Атланта
Майя стыдливая, ложе любви
разделившая с Зевсом…
(От символистов до обэриутов, т. 1, 2001-2002, с. 251).
У С. Орлова также есть упоминание Аркадии, только современной:
Вечернее мычание коров –
Деревни нашей древняя молитва –
Хозяек вызывает со дворов,
Ворота раскрывает и калитки.
Они идут. Им улица узка.
Бык впереди, как будто холм горбатый.
А на рогах дожди и облака
Иль чистый пламень тихого заката.
Аркадия, пастушечья страна,
По улице течет живой рекою,
Тяжелые качая вымена –
Колокола домашнего покоя...
...Строители дорог и городов,
Солдаты и пилоты космодромов,
Вам всем она с младенческих годов,
Как песня колыбельная, знакома,
Та песенка подойника – без слов,
И руки материнские над нею
У розовых с
шерстинками сосков,
Полынью отдающих и шалфеем.
59
Вы слышите, строители веков,
В местах, ничем другим не знаменитых,
Вечернее мычание коров,
Деревни нашей древнюю молитву?
(Орлов, 1982, с. 153-154)
Второе тематическое направление, ярко проявившееся в идиллии
ХХ века – бегство от городской суеты, жизнь в деревне, в уединении,
вдали от людей, часто в одиночестве. Современный вариант уединения от
людей – жизнь
на даче, как в стихотворении Л.Н. Таганова «Дачная идил-
лия»:
Дачные будни не строги.
Нет в них постылой трубы.
Кошка сидит на пороге.
Мамочка чистит грибы.
Доченька с томиком Блока
Тихо по тропке идет.
Мало мы просим у Бога.
Бог же нам много дает
(Таганов, 2003, с. 170) –
или как
в стихотворении А. Флешина:
Ем я листья и коренья,
Стойко мокну под дождем,
Постигая суть смиренья
Эмпирическим путем.
Снасть чиню, латаю крышу,
Саламандр творю в печи.
Всё, что можно слышать, слышу,
Преломляю все лучи.
Жизнь проста, запросы мелки;
Чуть стемнеет – спать ложусь.
Пребывая в Погорелке,
В центре мира нахожусь.
(
Русские стихи, 2010, с. 429).
Обратим внимание на последнюю строку. Не отвлекаясь на героя классической идиллии (хотя некоторые образцы жанра дают похожее бегство в
деревню из Рима), предположим, что современный герой, выбравший для
себя «природную» первозданную жизнь, действительно ощущает себя мак-
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]