Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
— Только богу известно, кто боле мутит источники
духа свята, может, это — ваш грех, книжные, бумажные
люди, а я не книжный, не бумажный, я простой, живой
человек...
— Знаю я простоту твою, слыхал довольно!
— Это вы путаете людей, вы ломаете прямые-то
мысли, вы, книжники и фарисеи... Я — что говорю,
скажи?
— Ересь! — сказал Петр Васильев, а человек, двигая ладонью перед лицом своим, точно читая написанное
на ней, жарко говорил:
— Вы думаете, перегнав людей из одного хлева в другой, — лучше сделаете им? А я говорю — нет! Я говорю — освободись, человек! К чему дом, жена и всё твое
перед господом? Освободись, человек, ото всего, за что
люди бьют и режут друг друга, — от злата, сребра и всякого имущества, оно же есть тлен и пакость! Не на полях
земных спасение души, а в долинах райских! Оторвитесь
ото всего, говорю я, порвите все связки, веревки, порушьте сеть мира сего это плетение антихристово...
Я иду прямым путем, я не виляю душой, темного мира не
приемлю...
— А хлеб, воду, одёжу — приемлешь? Это ведь, гляди, мирское! — ехидно сказал старик.
Но и эти слова не коснулись Александра, он продолжал всё более задушевно, и, хотя голос его звучал негромко, казалось, что он трубит в медную трубу.
301
— Что дорого тебе, человек? Только бог един дорог;
встань же пред ним — чистый ото всего, сорви путы земные с души твоей, и увидит господь: ты один, он — один!
Так приблизишься господу, это — един путь до него. Вот
в чем спасение указано — отца-мать, брось, указано, всё
брось и даже око, соблазняющее тебя, — вырви! Бога
ради истреби себя в вещах и сохрани в духе, и воспылает
душа твоя на веки и веки...
— Ну-ко тебя ко псам смердящим, — сказал Петр
Васильев, вставая.— Я было думал, что ты с прошлого
году-то умнее стал, а ты — хуже того...
Старик, покачиваясь, вышел из лавки на террасу; это
встревожило Александра, он удивленно и торопливо
спросил:
— Уходишь? А... как же?
Но ласковый Лукиян, подмигнув успокоительно, проговорил:
— Ничего... ничего...
Тогда Александр опрокинулся на него:
— Вот и ты, хлопотун наземный, тоже сеешь хламные слова, а — что толку? Ну — трегубая аллилуйя,
ну — сугубая...
Лукиян улыбнулся ему и тоже пошел на террасу, а он,
обращаясь к приказчику, сказал уверенно:
— Не могут они терпеть духа моего, не могут! Исчезают, яко дым от лица огня...
302
Приказчик взглянул на него исподлобья и сухо за-
метил:
— Я в эти дела не вникаю.
Человек как будто сконфузился, надвинул шапку,
пробормотал:
— Как же можно не вникать? Это дела такие... они
требуют, чтобы вникали...
Посидел с минуту молча, опустив голову; потом его
позвали старики, и все трое они, не простясь, ушли.
Этот человек вспыхнул предо мною, словно костер
в ночи, ярко погорел и угас, заставив меня почувствовать какую-то правду в его отрицании жизни.
Вечером, выбрав время, я с жаром рассказал о нем
старшему мастеру иконописной, тихому и ласковому
Ивану Ларионовичу; он выслушал меня и объяснил:
— Бегун, видно, это есть такие сектари — не признают ничего.
— Как же они живут?
— В бегах живут, всё странствуют по земле, затем
и дано им нарицание бегуны. Земля и всё прилагаемое
к ней — чужое для нас, говорят они, а полиция считает
их вредными, ловит...
Хотя мне жилось горько, но я не понимал: как это
можно бежать ото всего? В жизни, окружавшей меня
тою порой, было много интересного, дорогого мне,
и скоро Александр Васильев поблек в моей памяти.
303
Но время от времени, в тяжелые часы, он являлся
предо мною: идет полем, по серой дороге, к лесу, толкает
шапку судорожным движением белой; нерабочей руки
и бормочет:
— Я иду путем правильным, я ничего не приемлю!
Связки-те, веревки-те порви...
Рядом с ним вспоминался отец, как бабушка видела
его во сне: с палочкой ореховой в руке, а следом за ним
пестрая собака бежит, трясет языком...
XIII
Иконописная мастерская помещалась в двух комнатах
большого полукаменного дома; одна комната о трех окнах во двор и двух — в сад; другая — окно в сад, окно на
улицу Окна маленькие, квадратные, стекла в них, радужные от старости, неохотно пропускают в мастерскую
бедный, рассеянный свет зимних дней.
Обе комнаты тесно заставлены столами, за каждым
столом сидит, согнувшись, иконописец, за иными — по
двое. С потолка спускаются на бечевках стеклянные шары; налитые водою, они собирают свет лампы, отбрасывая
его на квадратную доску иконы белым, холодным лучом.
В мастерской жарко и душно; работает около двадцати человек «богомазов» из Палеха, Холуя, Мстёры; все
сидят в ситцевых рубахах с расстегнутыми воротами,
в тиковых подштанниках, босые или в опорках. Над головами мастеров простерта сизая пелена сожженной
махорки, стоит густой запах олифы, лака, тухлых яиц.
Медленно, как смола, течет заунывная владимирская
песня:
305
Какой нынче стал бессовестный народ
При народе мальчик девочку прельстил...
Поют и другие песни, тоже невеселые, но эту — чаще
других. Ее тягучий мотив не мешает думать, не мешает
водить тонкой кисточкой из волос горностая по рисунку
иконы, раскрашивая складки «доличного», накладывая
на костяные лица святых тоненькие морщинки страдания. Под окном стучит молоточком чеканщик Гоголев —
пьяный старик, с огромным синим носом; в ленивую
струю песни непрерывно вторгается сухой стук молотка — словно червь точит дерево.
Иконопись никого не увлекает; какой-то злой мудрец
раздробил работу на длинный ряд действий, лишенных
красоты, не способных возбудить любовь к делу, интерес
к нему. Косоглазый столяр Панфил, злой и ехидный,
приносит выстроганные им и склеенные кипарисовые
и липовые доски разных размеров; чахоточный парень
Давидов грунтует их; его товарищ Сорокин кладет левкас; Миляшин сводит карандашом рисунок с подлинника; старик Гоголев золотит и чеканит по золоту узор; доличники пишут пейзаж и одеяние иконы, затем она, без
лица и ручек, стоит у стены, ожидая работы личников.
Очень неприятно видеть большие иконы для иконостасов и алтарных дверей, когда они стоят у стены без
лица, рук и ног, — только одни ризы или латы и коротенькие рубашечки архангелов. От этих пестро расписанных досок веет мертвым; того, что должно оживить
306
их, — нет, но кажется, что оно уже было и чудесно исчезло, оставив только свои тяжелые ризы.
Когда «тельце» написано личником, икону сдают мастеру, который накладывает по узору чеканки финифть;
надписи пишет тоже отдельный мастер, а кроет лаком
сам управляющий мастерскою, Иван Ларионыч, тихий
человек.
Лицо у него серое, бородка тоже серая, из тонких
шёлковых волос, серые глаза как-то особенно глубоки
и печальны. Он хорошо улыбается, но ему не улыбнешься, неловко как-то. Он похож на икону Симеона Столпника — такой же сухой, тощий, и его неподвижные глаза
так же отвлеченно смотрят куда-то вдаль, сквозь людей
и стены.
Через несколько дней после того, как я поступил
в мастерскую, мастер по хоругвям, донской казак Капендюхин, красавец и силач, пришел пьяный и, крепко сцепив зубы, прищурив сладкие, бабьи глаза, начал молча
избивать всех железными кулаками. Невысокий и стройный, он метался по мастерской, словно кот в погребе
среди крыс; растерявшиеся люди прятались от него по
углам и оттуда кричали друг другу:
— Бей!
Личнику Евгению Ситанову удалось ошеломить взбесившегося буяна ударом табурета по голове. Казак сел
на пол, его тотчас опрокинули и связали полотенцами,
он стал грызть и рвать их зубами зверя. Тогда взбесился
307
Евгений — вскочил на стол и, прижав локти к бокам,
приготовился прыгнуть на казака; высокий, жилистый,
он неизбежно раздавил бы своим прыжком грудную
клетку Капендюхина, но в эту минуту около него появился Ларионыч в пальто и шапке, погрозил пальцем Ситанову и сказал мастерам тихо и деловито:
— Вынести его в сени, пусть отрезвеет...
Казака вытащили из мастерской, расставили столы,
стулья и снова уселись за работу, перекидываясь краткими замечаниями о силе товарища, предрекая, что его
когда-нибудь убьют в драке.
— Убить его трудно, — сказал Ситанов очень спокойно, как говорят о деле, хорошо знакомом.
Я смотрел на Ларионыча, недоуменно соображая:
почему эти крепкие, буйные люди так легко подчиняются ему?
Он всем показывал, как надо работать, даже лучшие
мастера охотно слушали его советы; Капендюхина он
учил больше и многословнее, чем других.
— Ты, Капендюхин, называешься — живописец, это
значит, ты должен живо писать, итальянской манерой.
Живопись маслом требует единства красок теплых, а ты
вот подвел избыточно белил, и вышли у богородицы
глазки холодные, зимние. Щечки написаны румяно,
яблоками, а глазки — чужие к ним. Да и неверно поставлены — один заглянул в переносье, другой на висок
308
отодвинут, и вышло личико не свято-чистое, а хитрое,
земное. Не думаешь ты над работой, Капендюхин.
Казак, слушая, кривит лицо, потом, бесстыдно улыбаясь бабьими глазами, говорит приятным голосом, немножко сиплым от пьянства:
— Эх, Иван Ларионыч, отец,не мое это дело. Я музыкантом родился, а меня — в монахи!
— Усердием всякое дело можно одолеть.
— Нет, что такое я? Мне бы в кучера да тройку борзых, э...
И, выгнув кадык, он отчаянно затягивает:
Э, и-ах за-апрягу я тройку борзых
Темно-карих лошадей,
Ох, да и помчуся в ноченьку морозну
Да прямо — ой, прямо к любушке своей!
Иван Ларионович, покорно улыбаясь, поправляет очки на сером, печальном носу и отходит прочь, а десяток
голосов дружно подхватывают песню, сливаясь в могучий поток, и, точно подняв на воздух всю мастерскую,
мерными толчками качает ее.
По привычке — кони знают,
Где су-дарушка живет...
309
Ученик Пашка Одинцов, бросив отливать желтки
яиц, держа в руках по скорлупе, великолепным дискантом ведет подголосье.
Опьяненные звуками, все забылись, все дышат одной
грудью, живут одним чувством, искоса следя за казаком.
Когда он пел, мастерская признавала его своим владыкой; все тянулись к нему, следя за широкими взмахами
его рук, он разводил руками, точно собираясь лететь.
Я уверен, что если бы он, вдруг прервав песню, крикнул:
«Бей, ломай всё!» — все, даже самые солидные мастера, в несколько минут разнесли бы мастерскую в щепы.
Пел он редко, но власть его буйных песен была всегда одинаково неотразима и победна; как бы тяжело ни
были настроены люди, он поднимал и зажигал их, все
напрягались, становясь в жарком слиянии сил могучим
органом.
У меня эти песни вызывали горячее чувство зависти
к певцу, к его красивой власти над людьми; что-то жутко
волнующее вливалось в сердце, расширяя его до боли,
хотелось плакать и кричать поющим людям:
«Я люблю вас!»
Чахоточный, желтый Давидов, весь в клочьях волос,
тоже открывал рот, странно уподобляясь галчонку, только что вылупившемуся из яйца.
Веселые, буйные песни пелись только тогда, когда их
заводил казак, чаще же пели унылые и тягучие о «бессовестном народе», «Уж как под лесом-лесочком» и
310
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]