Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
чернобородый купец, родственник староверческого начетчика, известного за Волгой, в керженских краях; при
купце — сухонький и бойкий сын, моего возраста, с маленьким серым личиком старика, с беспокойными глазами мышонка.
Открыв лавку, я должен был сбегать за кипятком
в трактир; напившись чаю — прибрать лавку, стереть
пыль с товара и потом — торчать на террасе, зорко следя, чтобы покупатели не заходили в лавку соседа.
— Покупатель — дурак, — уверенно говорил мне
приказчик.— Ему всё едино, где купить, лишь бы дешево, а в товаре он не понимает!
Быстро щелкая дощечками икон, хвастаясь тонким
знанием дела, он поучал меня:
— Мстёрской работы — товар дешевый, три вершка
на четыре — себе стоит... шесть вершков на семь — себе стоит... Святых знаешь? Запомни: Вонифатий — от
запоя; Варвара Великомученица — от зубной боли, нечаянныя смерти; Василий Блаженный — от лихорадки,
горячки... Богородиц знаешь? Гляди: Скорбящая, Троеручица, Абалацкая-Знамение, Не рыдай мене, мати,
Утоли моя печали, Казанская, Дейсус, Покрова, Семистрельная...
Я быстро запомнил цены икон по размерам и работе,
запомнил различия в иконах богородиц, но запомнить
значение святых было нелегко.
271
Задумаешься, бывало, о чем-нибудь, стоя у двери
лавки, а приказчик вдруг начнет проверять мои знания:
— Трудных родов разрешитель — кто будет?
Если я ошибаюсь, он презрительно спрашивает:
— Для чего у тебя голова?
Еще труднее было зазывать покупателей; уродливо
написанные иконы не нравились мне, продавать их было
неловко. По рассказам бабушки я представлял себе богородицу молодой, красивой, доброй; такою она была
и на картинках журналов, а иконы изображали ее старой, строгой, с длинным, кривым носом и деревянными
ручками.
В базарные дни, среду и пятницу, торговля шла бойко, на террасе то и дело появлялись мужики и старухи,
иногда целые семьи, всё — старообрядцы из Заволжья,
недоверчивый и угрюмый лесной народ. Увидишь, бывало, как медленно, точно боясь провалиться, шагает по
галерее тяжелый человек, закутанный в овчину и толстое, дома валянное сукно, — становится неловко перед
ним, стыдно. С великим усилием встанешь на дороге
ему, вертишься под его ногами в пудовых сапогах и комаром поешь:
— Что вам угодно, почтенный? Псалтири следованные и толковые, Ефрема Сирина книги, Кирилловы,
уставы, часословы — пожалуйте, взгляните! Иконы все,
какие желаете, на разные цены, лучшей работы, темных
красок! На заказ пишем кого угодно, всех святых и бого-
272
родиц! Именную, может, желаете заказать, семейную?
Лучшая мастерская в России! Первая торговля в городе!
Непроницаемый и непонятный покупатель долго молчит, глядя на меня, как на собаку, и вдруг, отодвинув меня в сторону деревянной рукою, идет в лавку соседа,
а приказчик мой, потирая большие уши, сердито ворчит:
— Упустил, тор-рговец...
В лавке соседа гудит мягкий, сладкий голос, течет
одуряющая речь:
— Мы, родимый, не овчиной торгуем, не сапогом,
а божьей благодатью, которая превыше сребра-злата,
и нет ей никакой цены...
— Ч-чёрт! — шепчет мой приказчик с завистью
и восхищением.— Здорово заливает глаза мужику!
Учись! Учись!
Я учился добросовестно, — всякое дело надо делать
хорошо, коли взялся за него. Но я плохо преуспевал
в заманивании покупателей и в торговле, — эти угрюмые мужики, скупые на слова, старухи, похожие на крыс,
всегда чем-то испуганные, поникшие, вызывали у меня
жалость к ним, хотелось сказать тихонько покупателю
настоящую цену иконы, не запрашивая лишнего двугривенного. Все они казались мне бедными, голодными,
и было странно видеть, что эти люди платят по три рубля
с полтиной за Псалтырь — книгу, которую они покупали
чаше других.
273
Они удивляли меня своим знанием книг, достоинств
письма на иконах, а однажды седенький старичок, которого я загонял в лавку, кротко сказал мне:
— Неправда это будет, малый, что ваша мастерская
по иконам самолучшая в России, самолучшая-то — Рогожина, в Москве!
Смутясь, я посторонился, а он тихонько пошел дальше, не зайдя и в лавку соседа.
— Съел? — ехидно спросил меня приказчик.
— Вы мне не говорили про мастерскую Рогожина...
Он начал ругаться:
— Шляются вот эдакие тихони и всё знают, анафемы, всё понимают, старые псы...
Красивенький, сытый и самолюбивый, он ненавидел
мужиков и в добрые минуты жаловался мне:
— Я — умный, я чистоту люблю, хорошие запахи —
ладан, одеколон, а при таком моем достоинстве должен
вонючему мужику в пояс кланяться, чтоб он хозяйке пятак барыша дал! Хорошо это мне? Что такое мужик?
Кислая шерсть, вошь земная, а между тем...
Он огорченно умолкал.
Мне мужики нравились, в каждом из них чувствовалось нечто таинственное, как в Якове.
Бывало, влезет в лавку грузная фигура в чапане, надетом сверху полушубка, снимет мохнатую шапку, перекрестится двумя перстами, глядя в угол, где мерцает
лампада, и, стараясь не задевать глазами неосвящен-
274
ных икон, потом молча пощупает взглядом вокруг себя
и скажет:
— Дай-кось Псалтирь толковую!
Засучив рукава чапана, он долго читает выходной
лист, шевеля землистыми, до крови потрескавшимися
губами.
— Подревнее — нет?
— Древние — тысячи целковых стоят, как вы
знаете...
— Знаем.
Помуслив палец, мужик перевертывает страницу, —
там, где он коснулся ее, остается темный снимок с пальца. Приказчик, глядя в темя покупателя злым взглядом,
говорит:
— Священное писание всё одной древности, господь
слова своего не изменял...
— Знаем, слыхали! Господь не изменял, да Никон изменил.
И, закрыв книгу, покупатель молча уходит.
Иногда эти лесные люди спорили с приказчиком,
и мне было ясно, что они знают писание лучше, чем он.
— Язычники болотные, — ворчал приказчик.
Я видел также, что, хотя новая книга и не по сердцу
мужику, он смотрит на нее с уважением, прикасается
к ней осторожно, словно книга способна вылететь птицей из рук его. Это было очень приятно видеть, потому
что и для меня книга — чудо, в ней заключена душа на-
275
писавшего ее; открыв книгу, я освобождаю эту душу,
и она таинственно говорит со мною.
Весьма часто старики и старухи приносили продавать
древнепечатные книги дониконовских времен или списки таких книг, красиво сделанные скитницами на Иргизе и Керженце; списки миней, не правленных Дмитрием
Ростовским; древнего письма иконы, кресты и медные
складни с финифтью, поморского литья, серебряные
ковши, даренные московскими князьями кабацким целовальникам; всё это предлагалось таинственно,
с оглядкой, из-под полы.
И мой приказчик и наш сосед очень зорко следили за
такими продавцами, стараясь перехватить их друг у друга; покупая древности за рубли и десятки рублей, они
продавали их на ярмарке богатым старообрядцам за
сотни.
Приказчик поучал меня:
— Ты следи за этими лешими, за колдуньями, во все
глаза следи! Они счастье с собой приносят.
Когда являлся такой продавец, приказчик посылал
меня за начетчиком Петром Васильичем, знатоком старопечатных книг, икон и всяких древностей.
Это был высокий старик, с длинной бородою Василия
Блаженного, с умными глазами на приятном лице.
Плюсна одной ноги у него была отрублена, он ходил прихрамывая, с длинной палкой в руке, зиму и лето в легкой, тонкой поддевке, похожей на рясу, в бархатном кар-
276
тузе странной формы, похожем на кастрюлю. Бодрый,
прямой, он, входя в лавку, опускал плечи, изгибал спину,
охал тихонько, часто крестился двумя перстами и всё
время бормотал молитвы, псалмы. Это благочестие
и старческая слабость сразу внушали продавцу доверие
к начетчику.
— В чем дела-то выпачканы у вас? — спрашивал
старик.
— Вот икона продается, принес человек, говорит —
строгановская.
— Чего?
— Строгановская.
— Ага... Плохо слышу, заградил господь ухо мое от
мерзости словес никонианских...
Сняв картуз, он держит икону горизонтально, смотрит вдоль письма, сбоку, прямо, смотрит на шпонку
в доске, щуря глаза, и мурлычет:
— Безбожники никониане, любовь нашу к древнему
благообразию заметя и диаволом научаемы преехидно
фальшам разным, ныне и святые образа подделывают
ловко, ой, ловко! С виду образ будто и впрямь строгановских али устюжских писем, а то — суздальских, ну,
а вглядись оком внутренним фальша!
Если он говорит «фальша», значит, икона дорогая
и редкая. Ряд условных выражений указывает приказчику, сколько можно дать за икону, за книгу; я знаю, что
слова «уныние и скорбь» значат десять рублей, «Никон-
277
тигр» — двадцать пять; мне стыдно видеть, как обманывают продавца, но ловкая игра начетчика увлекает меня.
— Никониане-то, черные дети Никона-тигра, всё могут сделать, бесом руководимы, — вот и левкас будто
настоящий, и доличное одной рукой написано, а лик-то,
гляди, — не та кисть, не та! Старые-то мастера, как Симон Ушаков, хоть он еретик был, сам весь образ писал,
и доличное и лик, сам и чку строгал и левкас наводил,
а наших дней богомерзкие людишки этого не могут!
Раньше-то иконопись святым делом была, а ныне — художество одно, так-то, боговы!
Наконец он осторожно кладет икону на прилавок и,
надев картуз, говорит:
— Грехи.
Это значит — покупай!
Утопленный в реке сладких ему слов, пораженный
знаниями старика, продавец уважительно спрашивает:
— Как же, почтенный, икона-то?
— Икона — никонианской руки.
— Быть того не может! На нее деды, прадеды молились...
— Никон-от пораньше прадеда твоего жил.
Старик подносит икону к лицу продавца и уже строго
внушает:
— Ты гляди, какая она веселая, али это икона?
Это — картина, слепое художество, никонианская забава, — в этой вещи духа нет! Буду ли я неправо говорить?
278
Я — человек старый, за правду гонимый, мне скоро до
бога идти, мне душой кривить — расчета нет!
Он выходит из лавки на террасу, умирающий от старческой слабости, обиженный недоверием к его оценке.
Приказчик платит за икону несколько рублей, продавец
уходит, низко поклонясь Петру Васильичу; меня посылают в трактир за кипятком для чая; возвратясь, я застаю
начетчика бодрым, веселым; любовно разглядывая покупку, он учит приказчика:
— Гляди, икона — строгая, писана тонко, со страхом
божиим, человечье отринуто в ней...
— А чье письмо? — спрашивает приказчик, сияя
и подпрыгивая.
— Это тебе рано знать.
— А сколько дадут знатоки?
— Это мне неизвестно. Давай, кое-кому покажу...
— Ох, Петр Васильич...
— А если продам — тебе полсотни, а что сверх того — мое!
— Ох...
— Да ты не охай...
Они пьют чай, бесстыдно торгуясь, глядя друг на друга глазами жуликов. Приказчик весь в руках старика, это
ясно; а когда старик уйдет, он скажет мне:
— Ты, смотри, не болтай хозяйке про эту покупку!
Условившись о продаже иконы, приказчик спрашивает:
279
— А что новенького в городе, Петр Васильич?
Расправив бороду желтой рукой, обнажив масленые
губы, старик рассказывает о жизни богатых купцов:
о торговых удачах, о кутежах, о болезнях, свадьбах, об
изменах жен и мужей. Он печет эти жирные рассказы
быстро и ловко, как хорошая кухарка блины, и поливает
их шипящим смехом. Кругленькое лицо приказчика буреет от зависти и восторга, глаза подернуты мечтательной дымкой; вздыхая, он жалобно говорит:
— Живут люди! А я вот...
— У всякого своя судьба, — гудит басок начетчика.— Одному судьбу ангелы куют серебряными молоточками, а другому — бес обухом топора...
Этот крепкий, жилистый старик всё знает — всю
жизнь города, все тайны купцов, чиновников, попов, мещан. Он зорок, точно хищная птица, в нем смешалось
что-то волчье и лисье; мне всегда хочется рассердить
его, но он смотрит на меня издали и словно сквозь туман.
Он кажется мне окруженным бездонною пустотой; если
подойти к нему ближе — куда-то провалишься. И я чувствую в нем нечто родственное кочегару Шумову.
Хотя приказчик в глаза и за глаза восхищается его
умом, но есть минуты, когда ему так же, как и мне, хочется разозлить, обидеть старика.
— А ведь обманщик ты для людей, — вдруг говорит
он, задорно глядя в лицо старика.
Старик, лениво усмехаясь, отзывается:
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]