Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
Этот человек сразу и крепко привязал меня к себе;
я смотрел на него с неизбывным удивлением, слушал
разинув рот. В нём было, как я думал, какое-то своё,
крепкое знание жизни. Он всем говорил «ты», смотрел
на всех из-под мохнатых бровей одинаково прямо, независимо, и всех — капитана, буфетчика, важных пассажиров первого класса — как бы выравнивал в один ряд
с самим собою, с матросами, прислугой буфета и палубными пассажирами.
Бывало — стоит он перед капитаном или машинистом, заложив за спину свои длинные обезьяньи руки,
и молча слушает, как его ругают за лень или за то, что он
беспечно обыграл человека в карты, стоит — и видно,
что ругань на него не действует, угрозы ссадить с парохода на первой пристани не пугают его.
В нём есть что-то всем чужое — как это было в Хорошем Деле, он, видимо, и сам уверен в своей особенности, в том, что люди не могут понять его.
Я никогда не видал этого человека обиженным, задумавшимся, не помню, чтобы он долго молчал, — из его
мохнатого рта всегда и даже как будто помимо его желания непрерывным ручьём текли слова. Когда его ругают
или он слушает чей-либо интересный рассказ, губы его
шевелятся, точно он повторяет про себя то, что слышит,
или тихонько продолжает говорить своё. Каждый день,
кончив вахту, он вылезал из люка кочегарни, босой, потный, вымазанный нефтью, в мокрой рубахе без пояса,
261
с раскрытой грудью в густой кудрявой шерсти, и тотчас
по палубе растекался его ровный, однозвучный, сиповатый голос, сеялись слова, точно капли дождя.
— Здорово, мать! Куда едешь? В Чистополь? Знаю,
бывал там, у богатого татарина батраком жил. А звали
татарина Усан Губайдулин, о трёх жёнах был старик,
ядрёный такой, морда красная. А одна молодуха, заабавная была татарочка, я с ней грех имел...
Он везде — был, со всеми женщинами на своём пути
имел грех; он рассказывал обо всём беззлобно, спокойно, как будто никогда в жизни своей не испытал ни обиды, ни поругания. Через минуту его речь звучала где-то
на корме.
— Честной народ, которые — в карты играют! В стуколку, в три листика, в ремешок, эй! Утешное дело —
карта, сидя можно деньги взять, купеческое занятие...
Я заметил, что он редко говорит: хорошо, плохо,
скверно, но почти всегда: забавно, утешно, любопытно.
Красивая женщина для него — забавная бабочка, хороший солнечный день — утешный денёк. А чаще всего он
говорил:
— Наплевать!
Все считали его лентяем, а мне казалось, что он делает свою трудную работу перед топкой, в адской, душной
и вонючей жаре, так же добросовестно, как все, но я не
помню, чтобы он жаловался на усталость, как жаловались другие кочегары.
262
Однажды у старухи пассажирки кто-то вытащил кошель с деньгами; было это ясным, тихим вечером, все
люди жили добродушно и мирно. Капитан дал старухе
пять рублей, пассажиры тоже собрали между собою
сколько-то; когда деньги отдали старухе, она, крестясь
и кланяясь в пояс людям, сказала:
— Родимые, тут на три целковых с гривенником лишку вышло противу моих-то!
Кто-то весело крикнул:
— Бери всё, бабка, чего зря звонить? Трёшница никогда не лишняя...
Кто-то складно сказал:
— Деньги — не люди, лишними не будут...
А Яков подошёл к старухе и предложил серьёзно:
— Давай мне лишнее-то, я в карты сыграю!
Публика засмеялась, думая, что кочегар шутит, но он
стал настойчиво уговаривать смущенную старуху:
— Давай, бабка! На кой тебе деньги? Тебе завтра —
на погост...
Его прогнали, изругав; он, покачивая головою, говорил мне с удивлением:
— Чудак народ! Чего бы путаться в чужое дело? Ведь
она сама объявила деньги ей лишние! А меня бы трёшка
утешила...
Деньги, должно быть, очень забавляли его своей
внешностью, разговаривая, он любил чистить серебро
и медь о штаны, а высветлив монету до блеска и пошеве-
263
ливая бровями, разглядывал её, держа в кривых пальцах
перед курносым лицом. Но он был не жаден на деньги.
Однажды он предложил мне играть с ним в стуколку,
я не умел.
— Не умеешь? — удивился он. — Как же ты? А ещё
грамотен! Надо тебя обучить. Давай играть внарошку, на
сахар...
Он выиграл у меня полфунта пилёного сахару и всё
прятал куски за мохнатую щёку, потом, найдя, что я умею
уже играть, предложил:
— Теперь давай всерьез играть, на деньги! Есть
деньги?
— Есть пять рублей.
— А у меня два с гаком.
Разумеется, он живо обыграл меня. Желая отыграться, я поставил на кон поддёвку в пять рублей и — проиграл, поставил новые сапоги в трёшницу тоже проиграл.
Тогда Яков сказал мне недовольно, почти сердито:
— Нет, ты играть не можешь, больно горяч — сейчас поддевку долой, сапоги! Это мне не надо. На-ко,
возьми обратно одёжу и деньги возьми, четыре целковых, а рубль — мне за науку... Ладно ли?
Я был очень благодарен ему.
— Наплевать! — сказал он в ответ на мои благодарности. — Игра — это игра, забава, значит, а ты словно
в драку лезешь. Горячиться и в драке не надо — бей
с расчётом! Чего там горячиться? Ты — молодой, дол-
264
жен держать себя крепко. Раз — не удалось, пять — не
удалось, семь — плюнь! Отойди. Простынешь — опять
валяй! Это — игра!
Мне он всё более нравился и не нравился. Иногда его
рассказы напоминали бабушку. Было в нём много чегото, что привлекало меня, но резко отталкивало его густое, видимо, на всю жизнь устоявшееся, равнодушие
к людям.
Как-то раз, на закате солнца, пьяный пассажир второго класса, дородный купец-пермяк, упал за борт и, барахтаясь, поплыл по красно-золотой водной дороге. Машину быстро застопорили, пароход остановился, пустив
из-под колёс облако пены, красные лучи заката окровавили её; в этой кипящей крови, уже далеко за кормой,
бултыхалось тёмное тело, раздавался по реке дикий
крик, потрясавший душу. Пассажиры тоже орали, толкаясь, наваливаясь на борта, сгрудившись на корме. Товарищ утопавшего — тоже пьяный, рыжий и лысый —
бил всех кулаками, прорываясь к борту, и рычал:
— Прочь! Я его сейчас достигну...
Уже двое матросов бросились в воду и саженками
плыли к утопавшему, с кормы спускали шлюпку, а среди
криков команды, визга женщин спокойной и ровной
струйкой растекался сиповатый голос Якова:
— Уто-онет, всё едино утонет, потому — поддёвка на
нём! В длинной одежде — обязательно утонешь. Напримерно, бабы, отчего они скорее мужика тонут? От юбок.
265
Баба, как попала в воду, так сейчас и на дно, гирей-пудовкой... Глядите, вот и потонул, я зря не скажу...
Купец действительно потонул, его искали часа два
и не нашли. Товарищ его, отрезвев, сидел на корме и,
отдуваясь, жалобно бормотал:
— Ну, вот, доехали-и! Как теперь быть, а? Что
родным-то скажу, а? Родные у него...
Яков встал перед ним, спрятав руки за спину, и начал
утешать:
— Ничего, купец! Никто ведь не знает, где ему заказано помереть. Иной человек поест грибов, да хвать —
и помер! Тыщи людей грибы едят на здоровье, а один —
на смерть! А — что грибы?
Широкий, крепкий, он жерновом стоял перед купцом
и сыпал на него слова, как отруби. Сначала купец молча
плакал, отирая слёзы с бороды широкими ладонями, но,
прислушавшись, взвыл:
— Леший! Что ты из меня душеньку тянешь? Православные, уберите его, а то — грех будет!
Яков, спокойно отходя, сказал:
— Чудак народ! К нему — с добром, а он — колом...
Иногда кочегар казался мне дурачком, но чаще я думал, что он нарочно притворяется глупым. Мне упрямо
хотелось выспросить его о том, как он ходил по земле,
что видел, но это плохо удавалось; закидывая голову
вверх, чуть приоткрыв медвежьи тёмные глаза, он гладил рукою мшистое свое лицо и тянул, вспоминая:
266
— Народишку везде, браток, как муравья! И там народ, и тут, — суета, я те скажу! Боле всего, конешно,
крестьян, — прямо засыпана земля мужиком, как осенним листом, скажем. Болгаре? Видал болгаров, и греков
тоже, а то сербей, румынцев тоже и всяких цыган, —
много их, разных! Какой народ? Да ведь какой же? В городах — городской, в деревнях — деревенской, совсем
как у нас. Схожести много. Которые даже говорят понашему, только плохо, как, напримерно, татаре али
мордва. Греки не могут по-нашему, они лопочут как попало, говорят будто слова, а что к чему — нельзя понять.
С ними надо на пальцах говорить. А старичок мой — он
прикидывался, что будто и греков понимает, бормочет — карамара да калимера. Хитрый был старичок,
здорово калил их!.. Опять ты спрашиваешь — какие?
Чудак, какие же люди могут быть? Ну, конешно, чёрные
они, и румыне тоже чёрные, это одна вера. Болгаре тоже
чёрные, ну, эти веруют по-нашему. А греки — это вроде
турков...
Мне казалось, что он говорит не всё, что знает; есть
у него ещё что-то, о чём он не хочет сказать.
По картинам журналов я знал, что столица Греции
Афины — древнейший и очень красивый город, но Яков,
сомнительно покачивая головой, отвергал Афины.
— Это тебе наврали, браток, Афинов нету, а есть —
Афон, только это не город, а гора, и на ней — монастырь. Боле ничего. Называется: святая гора Афон, та-
267
кие картинки есть, старик торговал ими. Есть город
Белгород, стоит на Дунай-реке, вроде Ярославля либо
Нижнего. Города у них неказисты, а вот деревни —
другое дело! Бабы тоже, ну, бабы просто до смерти
утешны! Из-за одной я чуть не остался там, — как бишь
её звали?
Он крепко трёт ладонями слепое лицо, жёсткие волосы тихонько хрустят, в горле у него, глубоко где-то,
звучит смех, напоминая бряканье разбитого бубенчика.
— Забывчив человек! А ведь как мы с ней, бывало...
Прощалась она плакала, и я плакал даже, ей-бо-о...
Он со спокойным бесстыдством начинал поучать меня, как нужно обращаться с женщинами.
Мы сидим на корме, тёплая лунная ночь плывёт навстречу нам, луговой берег едва виден за серебряной водою, с горного — мигают жёлтые огни, какие-то звёзды,
пленённые землёю. Всё вокруг движется, бессонно трепещет, живёт тихою, но настойчивой жизнью. В милую,
грустную тишину падают сиповатые слова:
— Бывало, раскинет руки, распнется...
Рассказ Якова бесстыден, но не противен, в нём нет
хвастовства, в нём нет жестокости, а звучит что-то простодушное и немножко печали. Луна в небе тоже бесстыдно гола и так же волнует, заставляя грустить о чём-то.
Вспоминается только хорошее, самое лучшее — Королева Марго и незабвенные своею правдой стихи:
Только песне нужна красота,
268
Красоте же — и песни не надо...
Стряхивая с себя это мечтательное настроение, как
лёгкую дремоту, я снова выспрашиваю кочегара об его
жизни, о том, что он видел.
— Чудак ты, — говорит он, — чего же тебе сказать?
Я всё видел. Спроси: монастыри видел? Видел. А трактиры? Тоже видел. Видел господскую жизнь и мужицкую.
Жил сыто, жил и голодно...
Медленно, точно переходя глубокий ручей по зыбкому, опасному мосту, он вспоминает:
— Ну, вот, напримерно, сижу я в части, за конокрадство — будет мне Сибирь, думаю! А квартальный — ругается, печи у него дымят в новом доме. Я говорю: «Это
дело я, ваше благородие, могу поправить». Он — на меня: «Молчать! Тут, бает, самолучший мастер ничего не
мог...» А я ему: «Случается, что и пастух умнее генерала», — я тогда осмелел очень ко всему, всё едино —
впереди Сибирь! Он говорит: «Валяй, ну, говорит, если
ещё хуже буде — я те кости в дробь истолку!» В двое суток я ему дело наладил, удивляется квартальный, кричит:
«Ах ты, дурак, болван! Ведь ты — мастер, а ты коней
крадешь, как это?» Я ему баю: «Это, мол, ваше благородие, просто глупость». — «Верно, говорит, глупость,
жалко, говорит, мне тебя!» Да. Жалко, дескать. Видал?
Полицейский человек, по должности своей безжалостный, а вот пожалел...
— Ну, и что же? — спрашиваю я.
XII
Позднею осенью, когда рейсы парохода кончились, я поступил учеником в мастерскую иконописи, но через день
хозяйка моя, мягкая и пьяненькая старушка, объявила
мне владимирским говором:
— Дни теперя коротенькие, вечера длинные, так ты
с утра будешь в лавку ходить, мальчиком при лавке постоишь, а вечерами — учись!
И отдала меня во власть маленького быстроногого
приказчика, молодого парня с красивеньким, приторным
лицом. По утрам, в холодном сумраке рассвета, я иду
с ним через весь город по сонной купеческой улице
Ильинке на Нижний базар; там, во втором этаже Гостиного двора, помещается лавка. Приспособленная из
кладовой, темная, с железною дверью и одним маленьким окном на террасу, крытую железом, лавка была тесно набита иконами разных размеров, киотами, гладкими
и с «виноградом», книгами церковнославянской печати,
в переплетах желтой кожи. Рядом с нашей лавкой помещалась другая, в ней торговал тоже иконами и книгами
270
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]