Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
— Виктор, фу! Какой бесстыжий! Ах, какие пакост-
ники эти господа!
Хозяин молчал, улыбался, — я был очень благодарен
ему за то, что он молчит, но со страхом ждал, что и он
вступится сочувственно в шум и вой. Взвизгивая, ахая,
женщины подробно расспрашивали Викторушку, как
именно сидела дама, как стоял на коленях майор — Виктор прибавлял всё новые подробности.
— Рожа красная, язык высунул...
Я не видел ничего зазорного в том, что майор стрижёт
ногти даме, но я не верил, что он высунул язык, это мне
показалось обидною ложью, и я сказал Викторушке:
— Если это нехорошо, так зачем вы в окошко-то
смотрели? Вы — не маленький...
Меня изругали, конечно, но ругань не обижала меня,
мне только одного хотелось — сбежать вниз, встать на
колени перед дамой, как стоял майор, и просить её:
«Пожалуйста, уезжайте из этого дома!»
Теперь, когда я знал, что есть другая жизнь, иные люди, чувства, мысли, этот дом, со всеми его жителями,
возбуждал во мне отвращение всё более тяжёлое. Весь
он был оплетён грязною сетью позорных сплетен, в нём
не было ни одного человека, о котором не говорили бы
злостно. Полковой поп, больной, жалкий, был ославлен
как пьяница и развратник; офицеры и жёны их жили, по
рассказам моих хозяев, в свальном грехе; мне стали противны однообразные беседы солдат о женщинах, и боль-
241
ше всего опротивели мне мои хозяева — я очень хорошо
знал истинную цену излюбленных ими, беспощадных
суждений о людях. Наблюдения за пороками людей —
единственная забава, которою можно пользоваться бесплатно. Мои хозяева только забавлялись, словесно истязуя ближних, и как бы мстили всем за то, что сами
живут так благочестиво, трудно и скучно.
Когда о Королеве Марго говорили пакостно, я переживал судорожные припадки чувств не детских, сердце
мое набухало ненавистью к сплетникам, мною овладевало неукротимое желание злить всех, озорничать, а иногда я испытывал мучительные приливы жалости к себе
и ко всем людям, — эта немая жалость была ещё тяжелее ненависти.
Я знал о Королеве больше, чем знали они, и я боялся,
чтобы им не стало известно то, что я знаю.
По праздникам, когда хозяева уходили в собор к поздней обедне, я приходил к ней утром; она звала меня
в спальню к себе, я садился на маленькое, обитое золотистым шёлком кресло, девочка влезала мне на колени,
я рассказывал матери о прочитанных книгах. Она лежала на широкой кровати, положив под щёку маленькие
ладошки, сложенные вместе, тело её спрятано под покрывалом, таким же золотистым, как и всё в спальне,
тёмные волосы, заплетённые в косу, перекинувшись через смуглое плечо, лежали впереди её, иногда свешиваясь с кровати на пол.
242
Слушая меня, она смотрит в лицо моё мягкими глаза-
ми и, улыбаясь чуть заметно, говорит:
— Вот как?
Даже благожелательная улыбка её была, в моих глазах, только снисходительной улыбкой королевы. Она говорила густым ласкающим голосом, и мне казалось, что
она говорит всегда одно:
«Я знаю, что я неизмеримо лучше, чище всех людей,
и никто из них не нужен мне».
Иногда я заставал её перед зеркалом, — она сидела
на низеньком кресле, причёсывая волосы; концы их лежали на коленях её, на ручках кресла, спускались через
спинку его почти до полу, — волосы у неё были так же
длинны и густы, как у бабушки. Я видел в зеркале её
смуглые, крепкие груди, она надевала при мне лиф, чулки, но её чистая нагота не будила у меня ощущений стыдных, а только радостное чувство гордости за неё. Всегда
от неё исходил запах цветов, защищавший её от дурных
мыслей о ней.
Я был здоров, силён, хорошо знал тайны отношений
мужчины к женщине, но люди говорили при мне об этих
тайнах с таким бессердечным злорадством, с такой жестокостью, так грязно, что эту женщину я не мог представить себе в объятиях мужчины, мне трудно было думать, что кто-то имеет право прикасаться к ней дерзко
и бесстыдно, рукою хозяина её тела. Я был уверен, что
243
любовь кухонь и чуланов неведома Королеве Марго, она
знает какие-то иные, высшие радости, иную любовь.
Но однажды, перед вечером, придя в гостиную, я услыхал за портьерой спальни звучный смех дамы моего
сердца и мужской голос, просивший:
— Подожди же... Господи! Не верю...
Мне нужно было уйти, я понимал это, но — не мог
уйти...
— Кто там? — спросила она. — Ты? Войди...
В спальне было душно от запаха цветов, сумрачно,
окна были занавешены... Королева Марго лежала на постели, до подбородка закрывшись одеялом, а рядом
с нею, у стены, сидел в одной рубахе, с раскрытой грудью, скрипач-офицер, — на груди у него тоже был шрам,
он лежал красной полосою от правого плеча к соску
и был так ярок, что даже в сумраке я отчетливо видел
его. Волосы офицера были смешно встрёпаны, и впервые я видел улыбку на его печальном, изрубленном лице, — улыбался он странно. А его большие, женские
глаза смотрели на Королеву так, как будто он только
впервые разглядел красоту её.
— Это мой друг, — сказала Королева Марго, не
знаю — мне или ему.
— Чего ты так испугался? — услыхал я, точно издали, её голос. — Поди сюда...
Когда я подошёл, она обняла меня за шею голой, горячей рукой и сказала:
244
— Вырастешь — и ты будешь счастлив... Иди!
Я положил книгу на полку, взял другую и ушёл, как
во сне.
Что-то хрустнуло в сердце у меня. Конечно, я ни минуты не думал, что моя Королева любит, как все женщины, да и офицер не позволял думать так. Я видел перед
собою его улыбку, — улыбался он радостно, как улыбается ребёнок, неожиданно удивлённый, его печальное
лицо чудесно обновилось. Он должен был любить её —
разве можно её не любить? И она тоже могла щедро одарить его любовью своей — он так чудесно играл, так задушевно умел читать стихи...
Но уже потому, что я должен был найти эти утешения, для меня ясно было, что не всё хорошо, не всё верно
в моём отношении к тому, что я видел, и к самой Королеве Марго. Я чувствовал себя потерявшим что-то и прожил несколько дней в глубокой печали.
...Однажды я буйно и слепо наозорничал, и, когда пришёл к даме за книжкой, она сказала мне очень строго:
— Однако ты отчаянный шалун, как я слышала! Не
думала я этого...
Я не стерпел и начал рассказывать, как мне тошно
жить, как тяжело слушать, когда о ней говорят плохо.
Стоя против меня, положив руку на плечо мне, она сначала слушала мою речь внимательно, серьёзно, но скоро
засмеялась и оттолкнула меня тихонько.
— Довольно, я всё это знаю — понимаешь? Знаю!
245
Потом взяла меня за обе руки и сказала очень ла-
сково:
— Чем меньше ты будешь обращать внимания на
все эти гадости, тем лучше для тебя... А руки ты плохо
моешь...
Ну, этого она могла бы и не говорить; если б она чистила медь, мыла полы и стирала пелёнки, и у неё руки
были бы не лучше моих, я думаю.
— Умеет жить человек — на него злятся, ему завидуют; не умеет — его презирают, — задумчиво говорила
она, обняв меня, привлекая к себе и с улыбкой глядя
в глаза мои. — Ты меня любишь?
— Да.
— Очень?
— Да.
— А — как?
— Не знаю.
— Спасибо; ты — славный! Я люблю, когда меня
любят...
Она усмехнулась, хотела что-то сказать, но, вздохнув,
долго молчала, не выпуская меня из рук своих.
— Ты — чаще приходи ко мне; как можешь, так
и приходи...
Я воспользовался этим и много получил доброго от
неё. После обеда мои хозяева ложились спать, а я сбегал
вниз и, если она была дома, сидел у неё по часу, даже
больше.
246
— Читать нужно русские книги, нужно знать свою,
русскую жизнь, поучала она меня, втыкая ловкими розовыми пальцами шпильки в свои душистые волосы.
И, перечисляя имена русских писателей, спрашивала:
— Ты запомнишь?
Она часто говорила задумчиво и с лёгкой досадой:
— Тебе нужно учиться, учиться, а я всё забываю об
этом! Ах, боже мой...
Посидев у неё, я бежал наверх с новой книгой в руках
и словно вымытый изнутри.
Я уже прочитал «Семейную хронику» Аксакова,
славную русскую поэму «В лесах», удивительные «Записки охотника», несколько томиков Гребёнки и Соллогуба, стихи Веневитинова, Одоевского, Тютчева. Эти
книги вымыли мне душу, очистив её от шелухи впечатлений нищей и горькой действительности; я почувствовал,
что такое хорошая книга, и понял её необходимость для
меня. От этих книг в душе спокойно сложилась стойкая
уверенность: я не один на земле и — не пропаду!
Приходила бабушка, я с восторгом рассказывал ей
о Королеве Марго, бабушка, вкусно понюхивая табачок,
говорила уверенно:
— Ну, ну, вот и хорошо! Хороших-то людей много
ведь, только поищи — найдёшь!
И однажды предложила:
— Может, сходить к ней, сказать спасибо за тебя?
247
— Нет, не надо...
— Ну и не надо... Господи, господи, хорошо-то все
как! Жить я согласна — веки вечные!
Королеве Марго не удалось позаботиться о том, чтобы я учился, — на троицу разыгралась противная история и едва не погубила меня.
Незадолго перед праздниками у меня страшно вспухли веки и совсем закрылись глаза, хозяева испугались,
что я ослепну, да и сам я испугался. Меня отвели к знакомому доктору-акушеру Генриху Родзевичу, он прорезал мне веки изнутри, несколько дней я лежал с повязкой на глазах, в мучительной, чёрной скуке. Накануне
троицы повязку сняли, и я снова встал на ноги, точно
поднялся из могилы, куда был положен живым. Ничего
не может быть страшнее, как потерять зрение; это невыразимая обида, она отнимает у человека девять десятых мира.
В весёлый день троицы я, на положении больного,
с полудня был освобождён от всех моих обязанностей
и ходил по кухням, навещая денщиков. Все, кроме строгого Тюфяева, были пьяны; перед вечером Ермохин ударил Сидорова поленом по голове, Сидоров без памяти
упал в сенях, испуганный Ермохин убежал в овраг.
По двору быстро разбежался тревожный говор, что
Сидоров убит. Около крыльца собрались люди, смотрели на солдата, неподвижно растянувшегося через порог
248
из кухни в сени головой; шептали, что надо позвать полицию, но никто не звал и никто не решался дотронуться
до солдата.
Явилась прачка Наталья Козловская, в новом сиреневом платье, с белым платком на плечах, сердито растолкала людей, вошла в сени, присела на корточки
и сказала громко:
— Дураки — он жив! Воды давайте...
Её стали уговаривать:
— Не совалась бы не в своё дело-то!
— Воды, говорю! — крикнула она, как на пожаре;
деловито приподняв новое своё платье выше колен,
одёрнула нижнюю юбку и положила окровавленную голову солдата на колено себе.
Публика неодобрительно и боязливо разошлась;
в сумраке сеней я видел, как сердито сверкают на круглом белом лице прачки глаза, налитые слезами. Я принёс ведро воды, она велела лить воду на голову Сидорова, на грудь и предупредила:
— Меня не облей, — мне в гости идти...
Солдат очнулся, открыл тупые глаза, застонал.
— Поднимай, — сказала Наталья, взяв его под мышки и держа на вытянутых руках, на весу, чтобы не запачкать платья. Мы внесли солдата в кухню, положили на
постель, она вытерла его лицо мокрой тряпкой, а сама
ушла, сказав:
249
— Смачивай тряпку водой и держи на голове, а я пойду, поищу того дурака. Черти, так и жди, что до каторги
допьются.
Ушла, спустив с ног на пол и швырнув в угол испачканную нижнюю юбку, заботливо оправив шумящее, помятое платье.
Сидоров, потягиваясь, икал, охал, с головы его на
мою босую ступню падала тёмными каплями тяжёлая
кровь, — это было неприятно, но со страху я не решался
отодвинуть ногу из-под этой капели.
Было горько; на дворе сияет праздничный день,
крыльцо дома, ворота убраны молодыми берёзками;
к каждой тумбе привязаны свежесрубленные ветки клёна, рябины, вся улица весело зазеленела, всё так молодо, ново; с утра мне казалось, что весенний праздник
пришёл надолго и с этого дня жизнь пойдёт чище, светлее, веселее.
Солдата стошнило, душный запах тёплой водки и зелёного лука наполнил кухню, к стёклам окна то и дело
прилипают какие-то мутные, широкие рожи с раздавленными носами, ладони, приложенные к щекам, делают
эти рожи безобразно ушастыми.
Солдат бормотал, вспоминая:
— Это — как же я? Упал? Ермохин? Хор-рош товарищ...
Потом стал кашлять, заплакал пьяными слезами
и заныл:
250
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]