Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
На подзеркальнике лежали три книги; та, которую
я принёс, была самая толстая. Я смотрел на неё с грустью. Закройщица протянула мне маленькую розовую руку.
— Ну, прощай!
Я осторожно дотронулся до её руки и быстро ушёл.
А пожалуй, верно говорят про неё, что она ничего не
знает, — вот, двугривенный назвала денежкой, точно
ребёнок.
Но это мне нравилось...
IX
И грустно и смешно вспоминать, сколько тяжёлых унижений, обид и тревог принесла мне быстро вспыхнувшая
страсть к чтению!
Книги закройщицы казались страшно дорогими, и,
боясь, что старая хозяйка сожжёт их в печи, я старался
не думать об этих книгах, а стал брать маленькие разноцветные книжки в лавке, где по утрам покупал хлеб
к чаю.
Лавочник был очень неприятный парень — толстогубый, потный, с белым дряблым лицом, в золотушных
шрамах и пятнах, с белыми глазами и коротенькими, неловкими пальцами на пухлых руках. Его лавка являлась
местом вечерних собраний для подростков и легкомысленных девиц улицы; брат моего хозяина тоже почти
каждый вечер ходил к нему пить пиво и играть в карты.
Меня часто посылали звать его к ужину, и я не однажды
видел в тесной, маленькой комнатке за лавкою придурковатую румяную жену лавочника сидевшей на коленях
Викторушки или другого парня. Это, видимо, не обижа-
202
ло лавочника; не обижался он и тогда, когда его сестру,
которая помогала ему торговать в лавке, крепко обнимали певчие, солдаты и все, кому это нравилось. Товару
в лавочке было немного, он объяснял это тем, что дело
у него новое, — он не успел наладить его, хотя лавка
была открыта ещё осенью. Он показывал гостям и покупателям грязные картинки, давал — желающим — списывать бесстыдные стихи.
Я читал пустые книжонки Миши Евстигнеева, платя
по копейке за прочтение каждой; это было дорого,
а книжки не доставляли мне никакого удовольствия.
«Гуак, или Непреоборимая верность», «Франциль Венециан», «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего супруга»
и вся литература этого рода тоже не удовлетворяла меня, часто возбуждая злую досаду: казалось, что книжка
издевается надо мною, как над дурачком, рассказывая
тяжёлыми словами невероятные вещи.
«Стрельцы», «Юрий Милославский», «Таинственный монах», «Япанча, татарский наездник» и подобные
книги нравились мне больше — от них что-то оставалось; но ещё более меня увлекали жития святых — здесь
было что-то серьёзное, чему верилось и что порою глубоко волновало. Все великомученики почему-то напоминали мне Хорошее Дело, великомученицы — бабушку,
а преподобные — деда, в его хорошие часы.
203
Читал я в сарае, уходя колоть дрова, или на чердаке,
что было одинаково неудобно, холодно. Иногда, если
книга интересовала меня или надо было прочитать её
скорее, я вставал ночью и зажигал свечу, но старая хозяйка, заметив, что свечи по ночам умаляются, стала измерять их лучинкой и куда-то прятала мерки. Если утром
в свече недоставало вершка или если я, найдя лучинку,
не обламывал её на сгоревший кусок свечи, в кухне начинался яростный крик, и однажды Викторушка возмущённо провозгласил с полатей:
— Да перестаньте же лаяться, мамаша! Жить
нельзя! Конечно, он жгёт свечи, потому что книжки
читает, у лавочника берёт, я знаю! Поглядите-ка у него на чердаке...
Старуха сбегала на чердак, нашла какую-то книжку
и разодрала её в клочья.
Это, разумеется, огорчило меня, но желание читать
ещё более окрепло. Я понимал, что, если в этот дом придет святой, — мои хозяева начнут его учить, станут переделывать на свой лад; они будут делать это от скуки.
Если они перестанут судить людей, кричать, издеваться
над ними — они разучатся говорить, онемеют, им не
видно будет самих себя. Для того чтобы человек чувствовал себя, необходимо, чтобы он как-то относился к людям. Мои хозяева не умели относиться к ближним иначе,
как учительно, с осуждением, и если бы начать жить так
204
же, как они — так же думать, чувствовать, — всё равно
они осуждали бы и за это. Уж такие люди.
Я всячески исхитрялся читать, старуха несколько раз
уничтожала книги, и вдруг я оказался в долгу у лавочника на огромную сумму в сорок семь копеек! Он требовал
денег и грозил, что станет отбирать у меня за долг хозяйские, когда я приду в лавку за покупками.
— Что тогда будет? — спрашивал он меня, издеваясь.
Был он нестерпимо противен мне и, видимо, чувствуя
это, мучил меня разными угрозами, с наслаждением особенным: когда я входил в лавку, его пятнистое лицо расплывалось, и он спрашивал ласково:
— Долг принёс?
— Нет.
Это его пугало, он хмурился:
— Как же? Что же мне — к мировому подавать на
тебя, а? Чтобы тебя описали да — в колонию?
Мне негде было взять денег — жалованье моё платили деду, я терялся, не зная — как быть? А лавочник,
в ответ на мою просьбу подождать с уплатою долга,
протянул ко мне масленую, пухлую, как оладья, руку
и сказал:
— Поцелуй — подожду!
Но когда я схватил с прилавка гирю и замахнулся на
него, он, приседая, крикнул:
— Что, что ты, что ты — я шучу!
205
Понимая, что он не шутит, я решил украсть деньги,
чтобы разделаться с ним. По утрам, когда я чистил платье хозяина, в карманах его брюк звенели монеты, иногда они выскакивали из кармана и катились по полу, однажды какая-то провалилась в щель под лестницу,
в дровяник; я позабыл сказать об этом и вспомнил лишь
через несколько дней, найдя двугривенный в дровах.
Когда я отдал его хозяину, жена сказала ему:
— Вот видишь? Надо считать деньги, когда оставляешь в карманах.
Но хозяин сказал, улыбаясь мне:
— Он не украдет, я знаю!
Теперь, решив украсть, я вспомнил эти слова, его доверчивую улыбку и почувствовал, как мне трудно будет
украсть. Несколько раз я вынимал из кармана серебро,
считал его и не мог решиться взять. Дня три я мучился
с этим, и вдруг всё разрешилось очень быстро и просто;
хозяин неожиданно спросил меня:
— Ты что, Пешко´в, скучный стал, нездоровится,
что ли?
Я откровенно рассказал ему все мои печали; он нахмурился.
— Вот видишь, к чему они ведут, книжки-то? От
них — так или эдак непременно беда...
Дал полтинник и посоветовал строго:
— Смотри же, не проболтайся жене али матери —
шум будет!
206
Потом, добродушно усмехаясь, сказал:
— Настойчив ты, черт тебя возьми! Ничего, это хорошо. Однако — книжки брось! С Нового года я выпишу хорошую газету, вот тогда и читай...
И вот, вечерами, от чая до ужина, я читаю хозяевам
вслух «Московский листок» — романы Вашкова, Рокшанина, Рудниковского и прочую литературу для пищеварения людей, насмерть убиенных скукой.
Мне не нравится читать вслух, это мешает мне понимать читаемое; но мои хозяева слушают внимательно,
с некоторою как бы благоговейною жадностью, ахают,
изумляясь злодейству героев, и с гордостью говорят друг
другу:
— А мы-то живём — тихо, смирно, ничего не знаем,
слава те, господи!
Они путают события, приписывают поступки знаменитого разбойника Чуркина ямщику Фоме Кручине, путают имена; я поправляю ошибки слушателей, это очень
изумляет их.
— Ну, и память же у него!
Нередко в «Московском листке» встречаются стихи
Леонида Граве, мне они очень нравятся, я списываю некоторые из них в тетрадку, но хозяева говорят о поэте:
— Старик ведь, а стихи сочиняет.
— Пьяница, полоумный, ему всё равно.
207
Нравятся мне стихи Стружкина, графа Мементо-Мори, а женщины, и старая и молодая, утверждают, что
стихи — балаганство.
— Это только петрушки да актёры стихами говорят.
Тяжёлые были мне эти зимние вечера на глазах хозяев, в маленькой, тесной комнате. Мёртвая ночь за окном; изредка потрескивает мороз, люди сидят у стола
и молчат, как мороженые рыбы. А то — вьюга шаркает
по стёклам и по стене, гудит в трубах, стучит вьюшками;
в детской плачут младенцы, хочется сесть в тёмный угол
и, съёжившись, выть волком.
В одном конце стола сидят женщины, шьют или вяжут чулки; за другим Викторушка, выгнув спину, копирует, нехотя, чертежи и время от времени кричит:
— Да не трясите стол! Жить нельзя, гвозди-козыри,
собаки на мышах...
В стороне, за огромными пяльцами, сидит хозяин,
вышивая крестиками по холстине скатерть; из-под его
пальцев появляются красные раки, синие рыбы, жёлтые
бабочки и рыжие осенние листья. Он сам составил рисунок вышивки и третью зиму сидит над этой работой, —
она очень надоела ему, и часто, днём, когда я свободен,
он говорит мне:
— Ну-ко, Пешко´в, садись за скатерть, действуй!
Я сажусь и действую толстой иглой, — мне жалко хозяина и всегда, во всём хочется посильно помочь ему.
Мне всё кажется, что однажды он бросит чертить, вы-
208
шивать, играть в карты и начнёт делать что-то другое,
интересное, о чём он часто думает, вдруг бросая работу
и глядя на неё неподвижно удивлёнными глазами, как на
что-то незнакомое ему; волосы его спустились на лоб
и щёки, он похож на послушника в монастыре.
— Ты о чём думаешь? — спрашивает его жена.
— Так, — отвечает он, принимаясь за работу.
Я молча удивляюсь: разве можно спрашивать, о чём
человек думает? И нельзя ответить на этот вопрос, —
всегда думается сразу о многом: обо всём, что есть перед
глазами, о том, что видели они вчера и год тому назад;
всё это спутано, неуловимо, всё движется, изменяется.
Фельетонов «Московского листка» не хватало на вечер, я предложил читать журналы, лежавшие в спальне
под кроватью, молодая хозяйка недоверчиво сказала:
— Чего же там читать? Там только картинки...
Но под кроватью, кроме «Живописного обозрения»,
оказался ещё «Огонёк», и вот мы читаем Салиаса «Граф
Тятин-Балтийский». Хозяину очень нравится придурковатый герой повести, он безжалостно и до слёз хохочет
над печальными приключениями барчука и кричит:
— Нет, это забавная штука!
— Враньё поди-ка, — говорит хозяйка, ради оказания самостоятельности своего ума.
Литература из-под кровати сослужила мне великую
службу: я завоевал право брать журналы в кухню и получил возможность читать ночами.
209
На моё счастье, старуха перешла спать в детскую, —
запоем запила нянька. Викторушка не мешал мне. Когда
все в доме засыпали, он тихонько одевался и до утра исчезал куда-то. Огня мне не давали, унося свечку в комнаты, денег на покупку свеч у меня не было; тогда я стал
тихонько собирать сало с подсвечников, складывал его
в жестянку из-под сардин, подливал туда лампадного
масла и, скрутив светильню из ниток, зажигал по ночам
на печи дымный огонь.
Когда я перевёртывал страницу огромного тома,
красный язычок светильни трепетно колебался, грозя
погаснуть, светильня ежеминутно тонула в растопленной пахучей жидкости, дым ел глаза, но все эти неудобства исчезали в наслаждении, с которым я рассматривал
иллюстрации и читал объяснения к ним.
Эти иллюстрации раздвигали предо мною землю всё
шире и шире, украшая её сказочными городами, показывая мне высокие горы, красивые берега морей. Жизнь
чудесно разрасталась, земля становилась заманчивее,
богаче людьми, обильнее городами и всячески разнообразнее. Теперь, глядя в заволжские дали, я уже знал,
что там нет пустоты, а прежде, бывало, смотришь за
Волгу, становится как-то особенно скучно: плоско лежат
луга, в тёмных заплатах кустарника, на конце лугов зубчатая чёрная стена леса, над лугами — мутная, холодная
синева. Пусто на земле, одиноко. И сердце тоже пустеет,
тихая грусть щекочет его, все желания исчезают, ду-
210
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]