Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
Однажды, на предложение хозяев рассказать им ещё
что-нибудь о пароходе, я ответил:
— Мне уж нечего рассказывать, собственно говоря...
Это их изумило, они закаркали:
— Как? Как ты сказал?
И все четверо начали дружно хохотать, повторяя:
— Собственно говоря, а — ба-атюшки!
Даже хозяин сказал мне:
— Плохо ты выдумал, чудак!
С той поры они долго звали меня:
— Эй, собственно говоря! Иди-ка подотри пол за ре-
бенком, собственно говоря...
Это бестолковое издевательство не обижало, но
очень удивляло меня.
Я жил в тумане отупляющей тоски и, чтобы побороть
её, старался как можно больше работать. Недостатка
в работе не ощущалось, — в доме было двое младенцев,
няньки не угождали хозяевам, их постоянно меняли;
я должен был возиться с младенцами, каждый день мыл
пелёнки и каждую неделю ходил на Жандармский ключ
полоскать бельё, — там меня осмеивали прачки.
— Ты что за бабье дело взялся?
Иногда они доводили меня до того, что я шлёпал их
жгутами мокрого белья, они щедро платили мне тем же,
но с ними было весело, интересно.
Жандармский ключ бежал по дну глубокого оврага,
спускаясь к Оке, овраг отрезал от города поле, назван-
181
ное именем древнего бога — Ярило. На этом поле, по
семикам, городское мещанство устраивало гулянье; бабушка говорила мне, что в годы её молодости народ ещё
веровал Яриле и приносил ему жертву: брали колесо,
обвёртывали его смолёной паклей и, пустив под гору,
с криками, с песнями, следили — докатится ли огненное
колесо до Оки. Если докатится, бог Ярило принял жертву: лето будет солнечное и счастливое.
Прачки были в большинстве с Ярила, всё бойкие, зубастые бабы; они знали всю жизнь города, и было очень
интересно слушать их рассказы о купцах, чиновниках,
офицерах, на которых они работали. Полоскать бельё
зимою в ледяной воде ручья — каторжное дело; у всех
женщин руки до того мёрзли, что трескалась кожа. Согнувшись над ручьём, запертым в деревянную колоду,
под стареньким, щелявым навесом, который не защищал
от снега и ветра, бабы полоскали бельё; лица их налиты
кровью, нащипаны морозом; мороз жжёт мокрые пальцы, они не гнутся, из глаз текут слёзы, а женщины неуёмно гуторят, передавая друг другу разные истории, относясь ко всем и ко всему с какой-то особенной
храбростью.
Лучше всех рассказывала Наталья Козловская, женщина лет за тридцать, свежая, крепкая, с насмешливыми глазами, с каким-то особенно гибким и острым языком. Она пользовалась вниманием всех подруг, с нею
советовались о разных делах и уважали её за ловкость
182
в работе, за аккуратную одежду, за то, что она отдала
дочь учиться в гимназию. Когда она, сгибаясь под тяжестью двух корзин с мокрым бельём, спускалась с горы по
скользкой тропе, её встречали весело, заботливо спрашивали:
— Как дочка-то?
— Ничего, спасибо, учится, слава богу!
— Гляди — барыней будет?
— А того ради и учу. Откуда баре, холёные хари? Все
из нас, из черноты земной, а откуда ещё-то? Чем больше
науки, тем длинней руки, больше возьмут; а кем больше
взято, у того дело и свято... Бог посылает нас сюда глупыми детьми, а назад требует умными стариками, значит — надо учиться!
Когда она говорила, все молчали, внимательно слушая складную, уверенную речь. Её хвалили в глаза и за
глаза, удивлялись её выносливости, разуму, но — никто
не подражал ей. Она обшила себе рукава кофты рыжей
кожей от голенища сапога, — это позволяло ей не обнажать рук по локти, не мочить рукава. Все говорили, что
она хорошо придумала, но никто не сделал этого себе,
а когда сделал я — меня осмеяли:
— Эх ты, у бабы разуму учишься?
Про дочь её говорили:
— Эко важное дело! Ну, одной барыней больше будет, легко ли? Да, может, ещё и не доучится, помрёт...
183
— Тоже ведь и учёные не сладко живут: вон у Бахилова дочь-то училась-училась, да и сама в учительши пошла, ну, а коли учительша, значит — вековуша...
— Конешно! Замуж-то и без грамоты возьмут, было
бы за что взять...
— Бабий ум не в голове...
Было странно и неловко слушать, что они сами о себе
говорят столь бесстыдно. Я знал, как говорят о женщинах матросы, солдаты, землекопы, я видел, что мужчины
всегда хвастаются друг перед другом своей ловкостью
в обманах женщин, выносливостью в сношениях с ними;
я чувствовал, что они относятся к «бабам» враждебно,
но почти всегда за рассказами мужчин о своих победах,
вместе с хвастовством, звучало что-то, позволявшее мне
думать, что в этих рассказах хвастовства и выдумки
больше, чем правды.
Прачки не рассказывали друг другу о своих любовных
приключениях, но во всём, что говорилось ими о мужиках, я слышал чувство насмешливое, злое и думал, что,
пожалуй, это правда: баба — сила!
— Как ни кружись, с кем ни дружись, а к бабе придёшь, не минуешь, сказала однажды Наталья, и какая-то
старуха простуженным голосом крикнула ей:
— А куда кроме? От бога и то к нам уходят, монахите, отшельники-те...
Эти разговоры под плачущий плеск воды, шлёпанье
мокрых тряпок, на дне оврага, в грязной щели, которую
184
даже зимний снег не мог прикрыть своим чистым покровом, эти бесстыдные, злые беседы о тайном, о том, откуда все племена и народы, вызывали у меня пугливое
отвращение, отталкивая мысль и чувство в сторону от
«романов», назойливо окружавших меня; с понятием
о «романе» у меня прочно связалось представление
о грязной, распутной истории.
Но всё-таки в овраге, среди прачек, в кухнях у денщиков, в подвале у рабочих-землекопов было несравнимо
интереснее, чем дома, где застывшее однообразие речей,
понятий, событий вызывало только тяжкую и злую скуку. Хозяева жили в заколдованном кругу еды, болезней,
сна, суетливых приготовлений к еде, ко сну; они говорили о грехах, о смерти, очень боялись её, они толклись,
как зёрна вокруг жернова, всегда ожидая, что вот он
раздавит их.
В свободные часы я уходил в сарай колоть дрова, желая побыть наедине с самим собою, но это редко удавалось, — приходили денщики и рассказывали о жизни на
дворе.
Чаще других ко мне являлись в сарай Ермохин и Сидоров. Первый длинный, сутулый калужанин, весь свитый из толстых и крепких жил, малоголовый, с мутными
глазами. Он был ленив, досадно глуп, двигался медленно, неловко, а когда видел женщину, то мычал и наклонялся вперед, точно хотел упасть в ноги ей. Все на дворе
удивлялись быстроте его побед над кухарками, горнич-
185
ными, завидовали ему, боялись его медвежьей силы. Сидоров, тощий и костлявый туляк, был всегда печален,
говорил тихонько, кашлял осторожно, глаза его пугливо
горели, он очень любил смотреть в тёмные углы; рассказывает ли что-нибудь вполголоса, или сидит молча, но
всегда смотрит в тот угол, где темнее.
— Ты что смотришь?
— А может, мыша выбежит... Люблю мышей, такие,
катаются, тихонькие...
Я писал денщикам письма в деревни, записки возлюбленным, мне это нравилось; но было приятнее, чем для
других, писать письма для Сидорова, он аккуратно каждую субботу посылал письма сестре в Тулу.
Пригласив меня к себе в кухню, он садился за стол
рядом со мною, крепко растирал ладонями стриженую
голову и шептал в ухо мне:
— Ну, валяй! Сначала — как надо: любезнейшая моя
сестрица, здравствуй на много лет — как надо! Теперь
пиши: рубль я получил, только этого не надо и благодарю. Мне ничего не надо, мы живём хорошо, — мы живём вовсе не хорошо, а как собаки, ну, ты про то не пиши, а пиши — хорошо! Она маленькая, ей четырнадцать
лет всего — зачем ей знать? Теперь пиши сам, как тебя
учили...
Он наваливался на меня с левого бока, горячо и пахуче дышал в ухо мне и шептал настойчиво:
186
— Чтоб она не давала парням обниматься с нею
и трогать её за груди и никак! Пиши: если кто говорит
ласково, ты ему не верь, это он хочет обмануть вас, испортить...
От усилий сдержать кашель серое лицо его наливалось кровью, он надувал щёки, на глазах выступали слёзы, он ёрзал по стулу и толкал меня.
— Ты мешаешь!
— Ничего, пиши!.. Господам не верь больше всего,
они обманут девушку в один раз. Он знает свои слова
и всё может сказать, а как ты ему поверила, то — тебя
в публичный дом. А если накопишь рубль, так отдай попу, он и сохранит, когда хороший человек. А лучше зарывай в землю, чтоб никто не видел, и помни — где!
Было очень грустно слушать этот шепот, заглушаемый визгом жестяного вертуна форточки. Я оглядываюсь на закопчённое чело печи, на шкаф с посудой, засиженный мухами, — кухня невероятно грязна, обильна
клопами, горько пропахла жареным маслом, керосином,
дымом. На печи, в лучине, шуршат тараканы, уныние
вливается в душу, почти до слёз жалко солдата, его сестру. Разве можно, разве хорошо жить так?
Я пишу что-то, уже не слушая шепот Сидорова, пишу
о том, как скучно и обидно жить, а он, вздыхая, говорит
мне:
— Много пишешь, спасибо! Теперь она будет знать,
чего надо бояться...
187
— Ничего не надо бояться, — сердито говорю я, хотя
сам боюсь многого.
Солдат смеётся прикашливая:
— Чудачок! Как же не бояться? А — господа, а —
бог? Да мало ли!
Получив письмо от сестры, он беспокойно просил:
— Читай, пожалуйста, скорее...
И заставлял меня прочитывать написанное каракуля-
ми, обидно краткое и пустое письмо по три раза.
Был он добрый, мягкий, но к женщинам относился
так же, как все, по-собачьи грубо и просто. Вольно и невольно наблюдая эти отношения, часто с поразительной
и поганой быстротой развивающиеся на моих глазах
с начала до конца, я видел, как Сидоров возбуждал у бабы доброе чувство жалобами на свою солдатскую жизнь,
как он опьяняет её ласковой ложью, а после всего, рассказывая Ермохину о своей победе, брезгливо морщится
и плюёт, точно принял горького лекарства. Это меня било по сердцу, я сердито спрашивал солдата — зачем все
они обманывают баб, лгут им, а потом, издеваясь над
женщиной, передают её один другому и часто — бьют?
Он только тихонько усмехался и говорил:
— Тебе не надо интересоваться этими делами, это
всё плохо, это — грех! Ты — маленький, тебе рано...
Но однажды я добился ответа более определённого
и очень памятного мне.
188
— Думаешь — она не знает, что я её обманываю? —
сказал он, подмигнув и кашляя. — Она — зна-ет! Она
сама хочет, чтобы обманули. Все врут в этом деле, это
уж такое дело, стыдно всем, никто никого не любит,
а просто баловство! Это больно стыдно, вот, погоди, сам
узнаешь! Нужно, чтоб было ночью, а днём — в темноте,
в чулане, да! За это бог из рая прогнал, из-за этого все
несчастливы...
Он говорил так хорошо, так грустно, покаянно, что
это немного примирило меня с его романами; я относился к нему более дружественно, чем к Ермохину, которого
ненавидел и всячески старался высмеять, раздражить —
это мне удавалось, и частенько он бегал за мной по двору
с недобрыми намерениями, которые только по неловкости редко удавались ему.
— Это — запрещено, — говорил Сидоров.
Что запрещено — я знал, но что от этого люди несчастны — не верилось. И видел, что несчастны, а не верил потому, что нередко наблюдал необычное выражение в глазах влюбленных людей, чувствовал особенную
доброту любящих; видеть этот праздник сердца всегда
было приятно.
Но всё-таки жизнь, помню, казалась мне всё более
скучной, жёсткой, незыблемо установленной навсегда
в тех формах и отношениях, как я видел её изо дня в день.
Не думалось о возможности чего-либо лучшего, чем то,
189
что есть, что неустранимо является перед глазами каждый день.
Но однажды солдаты рассказали мне историю, сильно
взволновавшую меня.
В одной из квартир жил закройщик лучшего портного
в городе, тихий, скромный, нерусский человек. У него
была маленькая, бездетная жена, которая день и ночь
читала книги. На шумном дворе, в домах, тесно набитых
пьяными людьми, эти двое жили невидимо и безмолвно,
гостей не принимали, сами никуда не ходили, только по
праздникам в театр.
Муж с утра до позднего вечера был на службе, жена,
похожая на девочку-подростка, раза два в неделю днём
выходила в библиотеку. Я часто видел, как она, покачиваясь, словно прихрамывая, мелкими шагами идёт по
дамбе, с книгами в ремнях, словно гимназистка, простенькая, приятная, новая, чистая, в перчатках на маленьких руках. Лицо у неё птичье, с быстрыми глазками,
вся она красивенькая, как фарфоровая фигурка на подзеркальнике. Солдаты говорили, что у неё не хватает ребра в правом боку, оттого она и качается так странно на
ходу, но мне это казалось приятным и сразу отличало её
от других дам на дворе — офицерских жён; эти, несмотря на их громкие голоса, пёстрые наряды и высокие
турнюры, были какие-то подержанные, точно они долго
и забыто лежали в тёмном чулане, среди разных ненужных вещей.
190
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]