В людях

— Вели мы из Саратова расшиву с маслом к Мака­рию на ярмарку, и был у нас приказчик Кирилло, из Пу­реха, а водоливом — татарин касимовский, Асаф, что ли... Дошли до Жигуля, а хватил ветер верховой в глаза нам — выбились из силушки, встали на мёртвую, зака­чались, — сошли на берег кашу варить. А — май на земле, Волга-то морем лежит, и волна по ней стайно гу­ляет, будто лебеди, тысячами, в Каспий плывут. Горы-то Жигули, зелёные по-вешнему, в небо взмахнули, в не­бушке облака белые пасутся, солнце тает на землю зо­лотом. Отдыхаем, любуемся, подобрели все друг ко дру­гу; на реке-то сиверко, холодно, а на берегу — тепло, душисто! Под вечер Кирилло наш суровый был мужчина и в летах — встал на ноги, шапку снял, да и говорит: «Ну, ребята, я вам боле не начальник, не слуга, идите — сами, а я в леса отойду!» Мы все встряхнулись — как да что? Нам ведь без ответного перед хозяином человека нельзя — без головы люди не ходят! Оно хоть и Волга, а и на прямом пути сбиться можно. Народ — зверь без­умный, ему — чего жалко? Испугались. А он — своё: «Не хочу боле этак жить, пастухом вашим, уйду в леса!» Мы было — которые — собрались бить его да вязать, а — которые задумались о нём, кричат: «Стойте!» А во­долив-татарин тоже кричит: «И я ухожу!» Совсем беда. Ему, татарину, за две путины хозяином не плачено, да полпути в третьи сделал — большие деньги по той поре! Кричали, кричали до самой ночи, а к ночи семеро ушло