Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
Маленькая закройщица считалась во дворе полоумной, говорили, что она потеряла разум в книгах, дошла
до того, что не может заниматься хозяйством, её муж сам
ходит на базар за провизией, сам заказывает обед и ужин
кухарке, огромной, нерусской бабе, угрюмой, с одним
красным глазом, всегда мокрым, и узенькой розовой щелью вместо другого. Сама же барыня — говорили
о ней — не умеет отличить буженину от телятины и однажды позорно купила вместо петрушки — хрен! Вы подумайте, какой ужас!
Все трое, они были чужими в доме, как будто случайно попали в одну из клеток этого большого садка для
кур, напоминая синиц, которые, спасаясь от мороза,
влетают через форточку в душное и грязное жилище
людей.
И вдруг денщики рассказали мне, что господа офицеры затеяли с маленькой закройщицей обидную и злую
игру: они почти ежедневно, то один, то другой, передают
ей записки, в которых пишут о любви к ней, о своих
страданиях, о её красоте. Она отвечает им, просит оставить её в покое, сожалеет, что причинила горе, просит
бога, чтобы он помог им разлюбить её. Получив такую
записку, офицеры читают её все вместе, смеются над
женщиной и вместе же составляют письмо к ней от лица
кого-либо одного.
Рассказывая мне эту историю, денщики тоже смеялись, ругали закройщицу.
191
— Дура несчастная, кривуля, — говорил Ермохин
басом, а Сидоров тихонько поддерживал его:
— Всякая баба хочет, чтоб её обманули. Она всё
знает...
Не поверил я, что закройщица знает, как смеются над
нею, и тотчас решил сказать ей об этом. Выследив, когда
её кухарка пошла в погреб, я вбежал по чёрной лестнице
в квартиру маленькой женщины, сунулся в кухню там
было пусто, вошёл в комнаты — закройщица сидела
у стола, в одной руке у неё тяжёлая золочёная чашка,
в другой — раскрытая книга; она испугалась, прижала
книгу к груди и стала негромко кричать:
— Кто это? Августа! Кто ты?
Я начал быстро и сбивчиво говорить ей, ожидая, что
она бросит в меня книгой или чашкой. Она сидела
в большом малиновом кресле, одетая в голубой капот
с бахромою по подолу, с кружевами на вороте и рукавах,
по её плечам рассыпались русые волнистые волосы. Она
была похожа на ангела с царских дверей. Прижимаясь
к спинке кресла, она смотрела на меня круглыми глазами, сначала сердито, потом удивлённо, с улыбкой.
Когда я сказал всё, что хотел, и, потеряв храбрость,
обернулся к двери, она крикнула мне:
— Постой!
Ткнула чашку на поднос, бросила книгу на стол и,
сложив ладошки, заговорила густым голосом взрослого
человека:
192
— Какой ты странный мальчик... Подойди поближе!
Я подвинулся очень осторожно, она взяла мою руку и,
гладя её маленькими холодными пальцами, спросила:
— Тебя никто не научил сказать мне это, нет? Ну, хорошо, я вижу, верю — ты сам придумал...
Выпустив мою руку, она закрыла глаза и тихонько,
протяжно сказала:
— Так об этом говорят грязные солдаты!
— Вы бы съехали с квартиры-то, — солидно посоветовал я.
— Зачем?
— Одолеют они вас.
Она приятно засмеялась, потом спросила:
— Ты учился? Книжки читать любишь?
— Некогда мне читать.
— Если бы любил, нашлось бы время. Ну — спасибо!
Она протянула мне щепотью сложенные пальцы
и в них серебряную монету, — было стыдно взять эту холодную вещь, но я не посмел отказаться от неё и, уходя,
положил её на столбик перил лестницы.
Я унёс от этой женщины впечатление глубокое, новое
для меня; предо мною точно заря занялась, и несколько
дней я жил в радости, вспоминая просторную комнату
и в ней закройщицу в голубом, похожую на ангела. Вокруг всё было незнакомо красиво, пышный золотистый
ковёр лежал под её ногами, сквозь серебряные стёкла
окон смотрел, греясь около неё, зимний день.
193
Мне захотелось взглянуть на неё ещё раз, — что бу-
дет, если я пойду, попрошу у неё книжку?
Я сделал это и снова увидал её на том же месте, также с книгой в руках, но щека у неё была подвязана
каким-то рыжим платком, глаз запух. Давая мне книгу
в чёрном переплёте, закройщица невнятно промычала
что-то. Я ушёл с грустью, унося книгу, от которой пахло
креозотом и анисовыми каплями. Книгу я спрятал на
чердак, завернув её в чистую рубашку и бумагу, боясь,
чтобы хозяева не отняли, не испортили её.
Они, получая «Ниву» ради выкроек и премий, не читали её, но, посмотрев картинки, складывали на шкаф
в спальне, а в конце года переплетали и прятали под
кровать, где уже лежали три тома «Живописного обозрения». Когда я мыл пол в спальне, под эти книги подтекала грязная вода. Хозяин выписывал газету «Русский
курьер» и вечерами, читая её, ругался:
— Черт их поймёт, зачем они пишут всё это! Скучища же...
В субботу, развешивая на чердаке бельё, я вспомнил
о книге, достал её, развернул и прочитал начальную
строку: «Дома — как люди: каждый имеет свою физиономию». Это удивило меня своей правдой, — я стал читать дальше, стоя у слухового окна, и читал, пока не
озяб, а вечером, когда хозяева ушли ко всенощной, снёс
книгу в кухню и утонул в желтоватых, изношенных страницах, подобных осенним листьям; они легко уводили
194
меня в иную жизнь, к новым именам и отношениям, показывая мне добрых героев, мрачных злодеев, непохожих на людей, приглядевшихся мне. Это был роман Ксавье де Монтепэна, длинный, как все его романы,
обильный людьми и событиями, изображавший незнакомую, стремительную жизнь. Всё в романе этом было
удивительно просто и ясно, как будто некий свет, скрытый между строк, освещал доброе и злое, помогая любить и ненавидеть, заставляя напряжённо следить за
судьбами людей, спутанных в тесный рой. Сразу возникло настойчивое желание помочь этому, помешать тому,
забывалось, что вся эта неожиданно открывшаяся жизнь
насквозь бумажная; всё забывалось в колебаниях борьбы, поглощалось чувством радости на одной странице,
чувством огорчения на другой.
Я зачитался до того, что, когда услыхал звонок колокольчика на парадном крыльце, не сразу понял, кто это
звонит и зачем.
Свеча почти догорела, подсвечник, только что утром
вычищенный мною, был залит салом; светильня лампадки, за которою я должен был следить, выскользнула из
держальца и погасла. Я заметался по кухне, стараясь
скрыть следы моих преступлений, сунул книгу в подпечек и начал оправлять лампадку. Из комнат выскочила
нянька.
— Оглох? Звонят!
Я бросился отпирать двери.
195
— Дрых? — сурово спросил хозяин; жена его, тяжело поднимаясь по лестнице, жаловалась, что я её простудил, старуха ругалась. В кухне она сразу увидала сожжённую свечу и начала допрашивать меня — что
я делал.
Я молчал, точно свалившись откуда-то с высоты, весь
разбитый, в страхе, что она найдёт книгу, а она кричала,
что я сожгу дом. Пришёл хозяин с женой ужинать, старуха пожаловалась им:
— Вот, глядите, всю свечу сжёг и дом сожгёт...
Ужиная, они все четверо пилили меня своими языками, вспоминая вольные и невольные проступки мои,
угрожая мне погибелью, но я уже знал, что всё это они
говорят не со зла и не из добрых чувств, а только от скуки. И было странно видеть, какие они пустые и смешные
по сравнению с людьми из книги.
Вот они кончили есть, отяжелели, устало разошлись
спать; старуха, потревожив бога сердитыми жалобами,
забралась на печь и примолкла. Тогда я встал, вынул
книгу из подпечка, подошёл к окну; ночь была светлая,
луна смотрела прямо в окно, но мелкий шрифт не давался зрению. А читать хотелось мучительно. Взяв с полки
медную кастрюлю, я отразил ею свет луны на книгу стало ещё хуже, темнее. Тогда я забрался на лавку, в угол,
к образам, начал читать стоя, при свете лампады, и,
утомлённый, заснул, опустясь на лавку, а проснулся от
крика и толчков старухи. Держа книгу в руках, она боль-
196
но стучала ею по плечам моим, красная со зла, яростно
вскидывая рыжей головою, босая, в одной рубахе. С полатей выл Виктор:
— Мамаша, да не орите вы! Жить нельзя...
«Пропала книга, изорвут», — думал я.
За утренним чаем меня судили. Хозяин строго спра-
шивал:
— Где ты взял книгу?
Женщины кричали, перебивая друг друга, Виктор по-
дозрительно нюхал страницы и говорил:
— Духами пахнет, ей-богу...
Узнав, что книга принадлежит священнику, они все
ещё раз осмотрели её, удивляясь и негодуя, что священник читает романы, но всё-таки это несколько успокоило
их, хотя хозяин ещё долго внушал мне, что читать —
вредно и опасно.
— Вон они, читатели-то, железную дорогу взорвали,
хотели убить...
Хозяйка сердито и пугливо крикнула мужу:
— Ты с ума сошёл. Что ты ему говоришь?
Я отнёс Монтепэна солдату, рассказал ему, в чём дело, — Сидоров взял книгу, молча открыл маленький
сундучок, вынул чистое полотенце и, завернув в него роман, спрятал в сундук, сказав мне:
— Не слушайся их — приходи ко мне и читай, я никому не скажу! А если придёшь — нет меня, ключ висит
за образом, отопри сундук и читай...
197
Отношение хозяев к книге сразу подняло её в моих
глазах на высоту важной и страшной тайны. То, что
какие-то «читатели» взорвали где-то железную дорогу,
желая кого-то убить, не заинтересовало меня, но
я вспомнил вопрос священника на исповеди, чтение гимназиста в подвале, слова Смурого о «правильных книгах» и вспомнил дедовы рассказы о чернокнижникахфармазонах:
«А при Благословенном государе Александре Павлыче дворянишки, совратясь к чернокнижию и фармазонству, затеяли предать весь российский народ римскому
папе, иезуиты! Тут Аракчеев-генерал изловил их на деле
да, невзирая на чины-звания, всех в Сибирь в каторгу,
там они и исхизли, подобно тле...»
Вспоминался «умбракул, распещрённый звёздами»,
«Гервасий» и торжественные, насмешливые слова:
«Профаны, любопытствующие знать наши дела! Никогда слабые ваши очи не узрят оных!»
Я чувствовал себя у порога каких-то великих тайн
и жил, как помешанный. Хотелось дочитать книгу, было
боязно, что она пропадёт у солдата или он как-нибудь
испортит её. Что я скажу тогда закройщице?
А старуха, зорко следя, чтобы я не бегал к денщику,
грызла меня:
— Книжник! Книжки-то вон распутству учат, вон
она, книгочея, до чего дошла, — на базар сама сходить
198
не может, только с офицерами путается, днём принимает
их, я зна-аю!
Мне хотелось закричать:
«Это неправда! Она не путается...»
Но я боялся защищать закройщицу — вдруг старуха
догадается, что книга-то её?
Несколько дней мне жилось отчаянно плохо; мною
овладела рассеянность, тревожная тоска, я не мог спать,
в страхе за судьбу Монтепэна, и вот однажды кухарка закройщицы, остановив меня на дворе, сказала:
— Принеси книгу!
Я выбрал время после обеда, когда хозяева улеглись
отдыхать, и явился к закройщице сконфуженный, подавленный.
Она встретила меня такая же, какою я её встретил
в первый раз, только одета иначе: в серой юбке, чёрной
бархатной кофте, с бирюзовым крестом на открытой
шее. Она была похожа на самку снегиря.
Когда я сказал ей, что не успел прочитать книгу и что
мне запрещают читать, у меня от обиды и от радости видеть эту женщину глаза налились слезами.
— Ф-фу, какие глупые люди! — сказала она, сдвинув тонкие брови. — А ещё у твоего хозяина такое интересное лицо. Ты погоди огорчаться, я подумаю. Я напишу ему!
Это меня испугало, я объявил ей, что солгал хозяевам, сказал, что книга взята не у неё, а у священника.
199
— Не надо, не пишите! — просил я её. — Они будут
смеяться над вами, ругать вас. Вас ведь никто не любит
во дворе, все осмеивают, говорят, что вы дурочка и у вас
не хватает ребра...
Выпалив всё это, я тотчас понял, что сказал лишнее
и обидное для неё, — она закусила верхнюю губу и хлопнула себя по бедру, как будто сидела верхом на лошади.
Я смущённо опустил голову, желая провалиться сквозь
землю, но закройщица навалилась на стул и весело захохотала, повторяя:
— Ой, как глупо... как глупо! Но что же делать? —
спросила она сама себя, пристально разглядывая меня,
а потом, вздохнув, сказала: — Ты — очень странный
мальчик, очень...
Взглянув в зеркало рядом с ней, я увидал скуластое,
широконосое лицо, с большим синяком на лбу, давно не
стриженные волосы торчали во все стороны вихрами, — вот это и называется «очень странный мальчик»?.. Не похож странный мальчик на фарфоровую
тонкую фигурку...
— Ты не взял тогда денежку, которую я дала. Почему?
— Мне не надо.
Она вздохнула.
— Ну, что ж делать! Если тебе позволят читать, приходи, я тебе дам книги...
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]