Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
— Один господь без обмана, а мы — в дураках жи-
вем; ежели дурака не обмануть — какая от него польза?
Приказчик горячится:
— Не все же мужики — дураки, ведь купцы-то из му-
жиков выходят!
— Мы не про купцов беседу ведем. Дураки жуликами
не живут. Дурак свят, в нем мозги спят...
Старик говорит всё более лениво, и это очень раздражает. Мне кажется, что он стоит на кочке, а вокруг него — трясина. Рассердить его нельзя, он недосягаем
гневу или умеет глубоко прятать его.
Но часто бывало, что он сам начинал привязываться
ко мне, — подойдет вплоть и, усмехаясь в бороду,
спросит:
— Как ты французского-то сочинителя зовешь —
Понос?
Меня отчаянно сердит эта дрянная манера коверкать
имена, но, сдерживаясь до времени, я отвечаю:
— Понсон де Террайль.
— Где теряет?
— А вы не дурите, вы не маленький.
— Верно, не маленький. Ты чего читаешь?
— Ефрема Сирина.
— А кто лучше пишет: гражданские твои али этот?
Я молчу.
— Гражданские-то о чем больше пишут? — не отстает он.
281
— Обо всем, что в жизни случается.
— Стало быть, о собаках, о лошадях, — это они слу-
чаются.
Приказчик хохочет, я злюсь. Мне очень тяжело, неприятно, но, если я сделаю попытку уйти от них, приказчик остановит:
— Куда?
А старик пытает меня:
— Ну-ка, грамотник, разгрызи задачу: стоят перед
тобой тыща голых людей, пятьсот баб, пятьсот мужиков,
а между ними Адам, Ева — как ты найдешь Адам-Еву?
Он долго допрашивает меня и, наконец, с торжеством
объявляет:
— Дурачок, они ведь не родились, а созданы, значит — у них пупков нет!
Старик знает бесчисленное множество таких задач,
он может замучить ими.
Первое время дежурств в лавке я рассказывал приказчику содержание нескольких книг, прочитанных
мною, теперь эти рассказы обратились во зло мне: приказчик передавал их Петру Васильеву, нарочито перевирая, грязно искажая. Старик ловко помогал ему
в этом бесстыдными вопросами; их липкие языки забрасывали хламом постыдных слов Евгению Гранде, Людмилу, Генриха IV.
Я понимал, что они делают это не со зла, а со скуки,
но мне от этого было не легче. Сотворив грязь, они ры-
282
лись в ней, как свиньи, и хрюкали от наслаждения мять
и пачкать красивое — чужое, непонятное и смешное им.
Весь Гостиный двор, всё население его, купцы и приказчики жили странной жизнью, полною глуповатых подетски, но всегда злых забав. Если приезжий мужик
спрашивал, как ближе пройти в то или иное место города, ему всегда указывали неверное направление, — это
до такой степени вошло у всех в привычку, что уже не
доставляло удовольствия обманщикам. Поймав пару
крыс, связывали их хвостами, пускали на дорогу и любовались тем, как они рвутся в разные стороны, кусают
друг друга; а иногда обольют крысу керосином и зажгут
ее. Навязывали на хвост собаке разбитое железное ведро; собака в диком испуге, с визгом и грохотом мчалась
куда-то, люди смотрели и хохотали.
Было много подобных развлечений, казалось, что все
люди — деревенские в особенности — существуют исключительно для забав Гостиного двора. В отношении
к человеку чувствовалось постоянное желание посмеяться над ним, сделать ему больно, неловко. И было
странно, что книги, прочитанные мною, молчат об этом
постоянном, напряженном стремлении людей издеваться друг над другом.
Одна из таких забав Гостиного двора казалась мне
особенно обидной и противной.
Внизу, под нашей лавкой, у торговца шерстью и валяными сапогами был приказчик, удивлявший весь Ниж-
283
ний базар своим обжорством; его хозяин хвастался этой
способностью работника, как хвастаются злобой собаки
или силою лошади. Нередко он вызывал соседей по торговле на пари:
— Кто идет на десять целковых? Стою на том,
что Мишка сожрет в два часа времени десять фунтов
окорока!
Но все знали, что Мишка способен сделать это, и говорили:
— Пари не держим, а ветчины можно купить, пускай
жрет, мы поглядим.
— Только — чтобы чистого мяса дать, без костей!
Поспорят немного и лениво, и вот из темной кладовой
вылезает тощий, безбородый, скуластый парень в длинном драповом пальто, подпоясанный красным кушаком,
весь облепленный клочьями шерсти. Почтительно сняв
картуз с маленькой головы, он молча смотрит мутным
взглядом глубоко ввалившихся глаз в круглое лицо хозяина, налитое багровой кровью, обросшее толстым,
жестким волосом.
— Батман окорока сожрешь?
— В какое время-с? — тонким голосом деловито
спрашивает Мишка.
— В два часа.
— Трудно-с!
— Чего там — трудно!
— Позвольте парочку пива-с!
284
— Валяй, — говорит хозяин и хвастается: — Вы не
думайте, что он натощак, нет, он поутру фунта два калача смял да в полдень обедал, как полагается...
Приносят ветчину, собираются зрители, всё матерые
купцы, туго закутанные в тяжелые шубы, похожие на
огромные гири, люди с большими животами, а глаза
у всех маленькие, в жировых опухолях и подернуты сонной дымкой неизбывной скуки.
Тесным кольцом, засунув руки в рукава, они окружают едока, вооруженного ножом и большой краюхой ржаного хлеба; он истово крестится, садится на куль шерсти,
кладет окорок на ящик, рядом с собою, измеряет его пустыми глазами.
Отрезав тонкий ломоть хлеба и толстый мяса, едок
аккуратно складывает их вместе, обеими руками подносит ко рту, — губы его дрожат, он облизывает их длинным собачьим языком, видны мелкие острые зубы, —
и собачьей ухваткой наклоняет морду над мясом.
— Начал!
— Глядите на часы!
Все глаза деловито направлены на лицо едока, на его
нижнюю челюсть, на круглые желваки около ушей; смотрят, как острый подбородок равномерно падает и поднимается, вяло делятся мыслями:
— Чисто — медведь мнет!
— А ты видал медведя за едой?
285
— Али я в лесу живу? Это говорится так — жрет, как
медведь.
— Говорится — как свинья.
— Свинья свинью не ест...
Неохотно смеются, и тотчас кто-то знающий поправ-
ляет:
— Свинья всё жрет — и поросят и свою сестру...
Лицо едока постепенно буреет, уши становятся сизыми, провалившиеся глаза вылезают из костяных ям, дышит он тяжко, но его подбородок двигается всё так же
равномерно.
— Навались, Михаиле, время! — поощряют его. Он
беспокойно измеряет глазами остатки мяса, пьет пиво
и снова чавкает. Публика оживляется, всё чаще заглядывая на часы в руках Мишкина хозяина, люди предупреждают друг друга:
— Не перевел бы часы-то он назад — возьмите у него! кусков!
За Мишкой следи: не спускал бы в рукава
— Не сожрет в срок!
Мишкин хозяин задорно кричит:
— Держу четвертной билет! Мишка, не выдай!
Публика задорит хозяина, но никто не принимает
пари.
А Мишка всё жует, жует, лицо его стало похоже на
ветчину, острый, хрящеватый нос жалобно свистит.
286
Смотреть на него страшно, мне кажется, что он сейчас
закричит, заплачет:
«Помилуйте...»
Или — заглотается мясом по горло, ткнется головою
в ноги зрителям и умрет.
Наконец он всё съел, вытаращил пьяные глаза и хри-
пит устало:
— Испить дайте...
А его хозяин, глядя на часы, ворчит.
— Опоздал, подлец, на четыре минуты...
Публика дразнит его:
— Жаль, не шли на спор с тобой, проиграл бы ты!
— А все-таки зверь-парень!
— Н-да, его бы в цирк...
— Ведь как господь может изуродовать человека, а?
— Айдате чай пить, что ли?
И плывут, как баржи, в трактир.
Я хочу понять, что сгрудило этих тяжелых, чугунных
людей вокруг несчастного парня, почему его болезненное обжорство забавляет их?
Сумрачно и скучно в узкой галерее, тесно заваленной
шерстью, овчинами, пенькой, канатом, валяным сапогом, шорным товаром. От панели ее отделяют колонны
из кирпича; неуклюже толстые, они обглоданы временем, обрызганы грязью улицы. Все кирпичи и щели
между ними, наверное, мысленно пересчитаны тысячи
287
раз и навсегда легли в памяти тяжкой сетью своих уродливых узоров.
По панели не спеша идут пешеходы; по улице не торопясь двигаются извозчики, сани с товаром; за улицей,
в красном кирпичном квадрате двухэтажных лавок, —
площадь, заваленная ящиками, соломой, мятой оберточной бумагой, покрытая грязным, истоптанным снегом.
Всё это, вместе с людями, лошадьми, несмотря на
движение, кажется неподвижным, лениво кружится на
одном месте, прикрепленное к нему невидимыми цепями. Вдруг почувствуешь, что эта жизнь — почти беззвучна, до немоты бедна звуками. Скрипят полозья саней, хлопают двери магазинов, кричат торговцы
пирогами, сбитнем, но голоса людей звучат невесело,
нехотя, они однообразны, к ним быстро привыкаешь
и перестаешь замечать их.
Похоронно гудят колокола церквей, — этот унылый
звон всегда в памяти уха; кажется, что он плавает в воздухе над базаром непрерывно, с утра до ночи, он прослаивает все мысли, чувства, ложится пригнетающим медным осадком поверх всех впечатлений.
Скука, холодная и нудная, дышит отовсюду: от земли,
прикрытой грязным снегом, от серых сугробов на крышах, от мясного кирпича зданий; скука поднимается из
труб серым дымом и ползет в серенькое, низкое, пустое
небо; скукой дымятся лошади, дышат люди. Она имеет
свой запах — тяжелый и тупой запах пота, жира, коно-
288
пляного масла, подовых пирогов и дыма; этот запах жмет
голову, как теплая, тесная шапка, и, просачиваясь
в грудь, вызывает странное опьянение, темное желание
закрыть глаза, отчаянно заорать, и бежать куда-то,
и удариться головой с разбега о первую стену.
Я всматриваюсь в лица купцов, откормленные, туго
налитые густой, жирной кровью, нащипанные морозом
и неподвижные, как во сне. Люди часто зевают, расширяя рты, точно рыбы, выкинутые на сухой песок.
Зимою торговля слабая, и в глазах торгашей нет того
настороженного, хищного блеска, который несколько
красит, оживляет их летом. Тяжелые шубы, стесняя движения, пригибают людей к земле; говорят купцы лениво,
а когда сердятся — спорят; я думаю, что они делают это
нарочно, лишь бы показать друг другу: мы — живы!
Мне очень ясно, что скука давит их, убивает, и только безуспешной борьбой против ее всепоглощающей
силы я могу объяснить себе жестокие и неумные забавы людей.
Иногда я беседую об этом с Петром Васильевым.
Хотя вообще он относится ко мне насмешливо, с издевкой, но ему нравится мое пристрастие к книгам, и порою он разрешает себе говорить со мною поучительно,
серьезно.
— Не нравится мне, как живут купцы, — говорю я.
Намотав прядь бороды на длинный палец, он спрашивает:
289
— А откуда бы тебе знать, как они живут? Али ты
в гости часто ходишь к ним? Здесь, парень, улица, а на
улице человеки не живут, на улице они торгуют, а то —
прошел по ней скоренько да и — опять домой! На улицу
люди выходят одетые, а под одежей не знать, каковы они
есть; открыто человек живет у себя дома, в своих четырех стенах, а как он там живет — это тебе неизвестно!
— Да ведь мысли-то у него одни, что здесь, что дома?
— А кто может знать, какие у соседа мысли? — строго округляя глаза, говорит старик веским баском.—
Мысли — как воши, их не сочтеши, — сказывают старики. Может, человек, придя домой-то, падет на колени
да и заплачет, бога умоляя: «Прости, господи, согрешил
во святой день твой!» Может, дом для него — монастырь и живет он там только с богом одним? Так-то вот!
Каждый паучок знай свой уголок, плети паутину да умей
понять свой вес, чтобы выдержала тебя...
Когда он говорит серьезно, голос звучит еще ниже,
басовитее, как бы сообщая важные тайны.
— Ты вот рассуждаешь, а рассуждать тебе — рано,
в твои-то годы не умом живут, а глазами! Стало быть,
гляди, помни да помалкивай. Разум — для дела, а для души — вера! Что книги читаешь — это хорошо, а во всем
надо знать меру: некоторые зачитываются и до безумства и до безбожия...
Он казался мне бессмертным, — трудно было представить, что он может постареть, измениться. Ему нра-
290
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]