Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
ким ударом вверх, под мышку — вышиб правую руку
Ситанова из плеча.
— Разводи — ничья! — крикнуло сразу несколько
голосов, и, сломав круг, люди развели бойцов.
Мордвин добродушно говорил:
— Не велико силен, а ловок, богомаз! Хороший боец
будет, это я говорю на весь народ.
Подростки начали общий бой, я повел Ситанова
к фельдшеру-костоправу; его поступок еще больше возвысил его в моих глазах, увеличил симпатию и уважение
к нему.
Он был вообще очень правдив, честен и считал это
как бы должностью своей, но размашистый Капендюхин
ловко подсмеивался над ним:
— Эх, Женя, напоказ живешь! Начистил душу, как
самовар перед праздником, и хвастаешься — вот светло блестит! А душа у тебя — медная, и очень скучно
с тобой...
Ситанов спокойно молчал, усердно работая или списывая в тетрадку стихи Лермонтова; на это списывание
он тратил всё свое свободное время, а когда я предложил ему: «Ведь у вас деньги-то есть, вы бы купили книгу!» — он ответил:
— Нет, лучше списать своей рукой!
Написав страницу красивым мелким почерком, с фигурными росчерками, ожидая, когда высохнут чернила,
он тихонько читал:
341
Без сожаленья, без участья
Смотреть на землю будешь ты,
Где нет ни истинного счастья.
Ни долговечной красоты...
И говорил, зажмурив глаза:
— Это — правда! Эх, и здорово он правду знает!
Меня очень удивляли отношения Ситанова с Капендюхиным — выпивши, казак всегда лез драться к товарищу, Ситанов долго уговаривал его:
— Отстань! Не лезь...
А потом начинал жестоко бить пьяного, так жестоко,
что мастера, относившиеся к междоусобным дракам как
ко зрелищу, ввязывались в эту драку и разводили друзей.
— Не останови Евгенья вовремя — до смерти убьет
и себя не пожалеет, — говорили они.
Трезвый, Капендюхин тоже неутомимо издевался над
Ситановьм, высмеивая его страсть к стихам и его несчастный роман, грязно, но безуспешно возбуждая ревность. Ситанов слушал издевки казака молча, безобидно, а иногда даже сам смеялся вместе с Капендюхиным.
Спали они рядом и по ночам долго шёпотом беседовали о чем-то.
Эти беседы не давали мне покоя — хотелось знать,
о чем могут дружески говорить люди, так непохожие
342
один на другого? Но, когда я подходил к ним, казак
ворчал:
— Тебе чего надо?
А Ситанов точно не видел меня.
Но однажды они позвали меня, и казак спросил:
— Максимыч, ежели бы ты был богат, что бы сде-
лал?
— Книг купил бы.
— А еще?
— Не знаю.
— Эх, — с досадой отвернулся от меня Капендюхин,
а Ситанов спокойно сказал:
— Видишь — никто не знает, ни старый, ни малый!
Я тебе говорю: и богатство само по себе — ни к чему!
Всё требует какого-нибудь приложения...
Я спросил:
— О чем вы говорите?
— Спать неохота, вот и говорим, — ответил казак.
Позднее, прислушавшись к их беседам, я узнал, что
они говорят по ночам о том же, о чем люди любят говорить и днем: о боге, правде, счастье, о глупости и хитрости женщин, о жадности богатых и о том, что вся жизнь
запутана, непонятна.
Я всегда слушал эти разговоры с жадностью, они меня волновали, мне нравилось, что почти все люди говорят одинаково: жизнь — плоха, надо жить лучше! Но
343
в то же время я видел, что желание жить лучше ни к чему не обязывает, ничего не изменяет в жизни мастерской, в отношениях мастеров друг ко другу. Все эти речи,
освещая предо мною жизнь, открывали за нею какую-то
унылую пустоту, и в этой пустоте, точно соринки в воде
пруда при ветре, бестолково и раздраженно плавают люди, те самые, которые говорят, что такая толкотня бессмысленна и обижает их.
Рассуждая много и охотно, всегда кого-нибудь судили, каялись, хвастались, и, возбуждая злые ссоры из-за
пустяков, крепко обижали друг друга. Пытались догадаться о том, что будет с ними после смерти, а у порога
мастерской, где стоял ушат для помоев, прогнила половица, из-под пола в эту сырую, гнилую, мокрую дыру несло холодом, запахом прокисшей земли, от этого мерзли
ноги; мы с Павлом затыкали эту дыру сеном и тряпками.
Часто говорили о том, что надо переменить половицу,
а дыра становилась всё шире, во дни вьюг из нее садило,
как из трубы, люди простужались, кашляли. Жестяной
вертун форточки отвратительно визжал, его похабно ругали, а когда я его смазал маслом, Жихарев, прислушавшись, сказал:
— Не визжит форточка, и — стало скушней...
Приходя из бани, ложились в пыльные и грязные постели — грязь и скверные запахи вообще никого не возмущали. Было множество дрянных мелочей, которые
344
мешали жить, их можно было легко извести, но никто не
делал этого.
Часто говорили:
— Никто людей не жалеет, ни бог, ни сами себя...
Но когда мы, я и Павел, вымыли изъеденного грязью
и насекомыми, умирающего Давидова, нас подняли на
смех, снимали с себя рубахи, предлагая нам обыскать их,
называли банщиками и вообще издевались так, как будто мы сделали что-то позорное и очень смешное.
С Рождества вплоть до великого поста Давидов лежал на полатях, затяжно. кашляя, плевал вниз шматками пахучей крови, не попадая в ушат с помоями, кровь
шлепалась на пол; по ночам он будил людей бредовыми
криками.
Почти каждый день говорили:
— Надо бы его в больницу свезти!
Но сначала у Давидова оказался просроченным паспорт, потом ему стало лучше, а под конец решили:
— Всё равно скоро умрет!
Он и сам обещал:
— Я — скоро!
Он был тихий юморист и тоже всегда старался разогнать злую скуку мастерской шуточками, — свесит
вниз темное костлявое лицо и свистящим голосом возглашает:
— Народ, слушай голос вознесенного на полати...
И складно говорил грустную чепуху:
345
На полатях я живу,
Просыпаюсь рано,
И во сне и наяву
Едят меня тараканы...
— Не унывает! — восхищалась публика.
Иногда я с Павлом забирался к нему, — он шутил на-
тужно:
— Чем потчевать, дорогие гости? Паучка свеженько-
го — не желаете?
Умирал он медленно, и это очень надоело ему; он го-
ворил с искренней досадой:
— Никак не могу помереть, просто беда!
Его бесстрашие перед смертью очень пугало Павла,
он будил меня по ночам и шептал:
— Максимыч, кажись, помер он... Вот помрет ночью,
а мы будем лежать под ним, ах, господи! Боюсь я покойников...
Или говорил:
— Ну, что жил, зачем? Двадцать лет не минуло, а уж
умирает...
Однажды, лунною ночью, он разбудил меня и, глядя
испуганно вытаращенными глазами, сказал:
— Слушай!
На полатях хрипел Давидов, торопливо и четко говоря:
346
— Дай-ко сюда, да-ай...
Потом начал икать.
— Умирает, ей-богу, вот увидишь! — волновался
Павел.
Я весь день возил на себе снег со двора в поле, очень
устал, мне хотелось спать, но Павел просил меня:
— Не спи, пожалуйста, Христа ради, не спи!
И вдруг, вскочив на колени, неистово закричал:
— Вставайте, Давидов помер!
Кое-кто проснулся, с постелей поднялось несколько
фигур, раздались сердитые вопросы.
Капендюхин влез на полати и удивленно сказал:
— В сам-деле умер будто... хоша тепленький...
Стало тихо. Жихарев перекрестился и, кутаясь в оде-
яло, сказал:
— Ну что ж, царство ему небесное!
Кто-то предложил:
— В сени бы его вынести...
Капендюхин слез с полатей, поглядел в окно.
— Пускай полежит до утра, он и живой не мешал
никому...
Павел, спрятав голову под подушку, рыдал.
А Ситанов — не проснулся.
XV
Таяли снега в поле, таяли зимние облака в небе, падая на
землю мокрым снегом и дождем; всё медленнее проходило солнце свой дневной путь, теплее становился воздух,
казалось, что пришло уже весеннее веселье, шутливо
прячется где-то за городом в полях и скоро хлынет на город. На улицах рыжая грязь, около панелей бегут ручьи,
на проталинах Арестантской площади весело прыгают
воробьи. И в людях заметна воробьиная суетливость.
Над весенним шумом, почти непрерывно с утра до вечера, течет великопостный звон, покачивая сердце мягкими
толчками, — в этом звоне, как в речах старика, скрыто
нечто обиженное, кажется, что колокола обо всем говорят с холодным унынием: «Было-о, было это, было-о...»
В день моих именин мастерская подарила мне маленький, красиво написанный образ Алексия — божия
человека, и Жихарев внушительно сказал длинную речь,
очень памятную мне.
— Кто ты есть? — говорил он, играя пальцами, приподняв брови.— Не больше как мальчишка, сирота,
348
тринадцати годов от роду, а я — старше тебя вчетверо
почти и хвалю тебя, одобряю за то, что ты ко всему стоишь не боком, а лицом! Так и стой всегда, это хорошо!
Говорил он о рабах божьих и о людях его, но разница между людьми и рабами осталась непонятной мне,
да и ему, должно быть, неясна была. Он говорил скучно, мастерская посмеивалась над ним, я стоял с иконою в руках, очень тронутый и смущенный, не зная, что
мне делать. Наконец Капендюхин досадливо крикнул
оратору:
— Да перес0тань отпевать его, вон у него даже уши
посинели.
Потом, хлопнув меня по плечу, тоже похвалил:
— Хорошо в тебе то, что ты всем людям родня, —
вот что хорошо! И не то что бить тебя, а и обругать —
трудно, когда и есть за что!
Все смотрели на меня хорошими глазами, ласково
высмеивая мое смущение, еще немножко — и я бы, наверное, разревелся от неожиданной радости чувствовать
себя человеком, нужным для этих людей. А как раз в это
утро в лавке приказчик сказал Петру Васильеву, кивая
на меня головой:
— Неприятный мальчишка и ни к чему не способный!
Как всегда, я с утра ушел в лавку, но после полудня
приказчик сказал мне:
— Иди домой, свали снег с крыши амбара и набивай
погреб...
349
О том, что я именинник, он не знал; я был уверен, что
и никто не знает об этом. Когда кончилась церемония
поздравлений в мастерской, я переоделся, убежал на
двор и залез на крышу сарая сбрасывать плотный, тяжелый снег, обильный в эту зиму. Но, взволнованный,
я позабыл отворить дверь погреба и завалил ее снегом.
Соскочив на землю и видя эту ошибку, я тотчас принялся
откидывать снег от двери; сырой, он крепко слежался;
деревянная лопата с трудом брала его, железной не было, и я сломал лопату как раз в тот момент, когда в калитке появился приказчик; оправдалась русская пословица: «За радостью горе по пятам ходит».
— Та-ак, — насмешливо сказал приказчик, подходя
ко мне.— Эх ты, работник, чёрт бы тебя побрал! Вот
хвачу тебя по безумной твоей башке...
Он замахнулся на меня стержнем лопаты, я отодвинулся и сказал сердито:
— Да ведь я не в дворники нанялся к вам...
Он швырнул палкой в ноги мне, я схватил ком снега
и угодил ему в лицо; он убежал, фыркая, а я, бросив работу, ушел в мастерскую. Через несколько минут сверху
сбежала его невеста, вертлявая девица в прыщах на пустом лице.
— Максимыча наверх!
— Не пойду, — сказал я.
Ларионыч спросил тихо и удивленно:
— Как это — не пойдешь?
350
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]