Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
Нередко трактирщик выискивал соперников Клещову; споет шорник песню, а он, похвалив его, говорит,
волнуясь:
— Тут, кстати, еще один поющий пришел! Нуте-кась,
пожалуйте, покажите себя!
Поющий иногда показывал хороший голос, но я не
знаю случая, чтобы кто-нибудь из соперников Клещова
спел так же просто и задушевно, как умел петь этот маленький, неказистый шорник...
— Н-нда, — не без сожаления говорил трактирщик, — это, конешно, хорошо-о! Главное — голос тут,
а вот — душа-то...
Публика посмеивалась:
— Нет, шорника не одолеть, видно!
А Клещов, поглядывая на всех из-под рыжих клочковатых бровей, спокойно и вежливенько говорил трактирщику:
— Балуете вы. Супротив меня не найти вам певца,
как у меня дарование от бога...
— Мы все — от бога!
— Разоритесь на вине, а не найдете... Трактирщик
багровел и бормотал:
— Как знать, как знать...
А Клещов настойчиво доказывал ему:
— Еще я скажу вам, что пение — это, например, не
петушиный бой...
— Да знаю я! Чего ты пристаешь?
441
— Я не пристаю, я только доказываю: коли песня —
забава, это уж — от лукавого!
— Да будет! Лучше спой еще...
— Петь я всегда могу, хоть во сне даже, — согла-
шался Клещов, осторожно покашливая, и начинал петь.
И все пустяки, вся дрянь слов и намерений, всё пошлое, трактирное чудесно исчезало дымом; на всех веяло струей иной жизни — задумчивой, чистой, полной
любви и грусти.
Я завидовал этому человеку, напряженно завидовал
его таланту, его власти над людьми, — он так чудесно
пользовался этой властью! Мне хотелось познакомиться
с шорником, о чем-то долго говорить с ним, но я не решался подойти к нему, — Клещов смотрел на всех белесыми глазами так странно, точно не видел перед собою
никого. И было в нем нечто неприятное мне, мешавшее
полюбить его, — а хотелось любить этого человека не
тогда только, когда он пел. Неприятно было смотреть,
как он, по-стариковски, натягивает на голову картуз
и как, всем напоказ, кутает шею красным вязаным шарфом, о котором он говорил:
— Это мне милашка моя связала, девчонка одна...
Если он не пел, то важно надувался, потирал пальцем
мертвый, мороженый нос, а на вопросы отвечал односложно, нехотя. Когда я подсел к нему и спросил о чемто, он, не взглянув на меня, сказал:
— Поди прочь, парнишка!
442
Гораздо больше нравился мне октавист Митропольский; являясь в трактир, он проходил в угол походкой человека, несущего большую тяжесть, отодвигал стул пинком ноги и садился, раскладывая локти по столу,
положив на ладони большую, мохнатую голову. Молча
выпив две-три рюмки, он гулко крякал; все, вздрогнув,
повертывались к нему, а он, упираясь подбородком в ладони, вызывающе смотрел на людей; грива нечесаных
волос дико осыпала его опухшее бурое лицо.
— Что смотрите? Что видите? — вдруг спрашивал он
бухающими словами.
Иногда ему отвечали:
— Лешего видим!
Бывали вечера, когда он пил молча и молча же уходил, тяжко шаркая ногами, но несколько раз я слышал,
как он обличал людей, подражая пророку:
— Аз есмь бога моего неподкупный слуга и се обличаю вы, яко Исайя! Горе граду Ариилу, иде же сквернавцы и жулики и всякие мрази безобразнии жительствуют
в грязи подлых вожделений своих! Горе корабельным
крилам земли, ибо несут они по путям вселенной людишек препакостных, — разумею вас, пияницы, обжоры,
отребие мира сего, — несть вам числа, окаяннии, и не
приемлет вас земля в недра своя!
Голос его гудел так, что даже стекла в окнах звенели, — это очень нравилось публике, и она похваливала
пророка:
443
— Здорово лупит, косматый пес!
С ним легко было познакомиться, — стоило только
предложить ему угощение; он требовал графин водки
и порцию бычачьей печенки с красным перцем, любимое
его кушанье; оно разрывало рот и все внутренности.
Когда я попросил его сказать мне, какие нужно читать
книги, он свирепо и в упор ответил мне вопросом:
— Зачем читать?
Но, умягченный моим смущением, прогудел:
— Екклезиаста — читал?
— Читал.
— Екклезиаста читай! Больше — ничего. Там вся
мудрость мира, только одни бараны квадратные не понимают ее — сиречь никто не понимает... Ты кто таков —
поешь?
— Нет.
— Почему? Надо петь. Это самое нелепое занятие.
С соседнего стола спросили его:
— А ты сам-от — поешь?
— Да, я — бездельник! Ну?
— Ничего.
— Не новость. Всем известно, что у тебя в башке ничего нет. И никогда ничего не будет. Аминь!
В этом тоне он говорил со всеми и со мною, конечно;
хотя после двух-трех угощений стал относиться ко мне
мягче и даже однажды сказал с оттенком удивления:
444
— Гляжу я на тебя и не понимаю: что ты, кто ты и за-
чем ты? А впрочем чёрт тебя возьми!
К Клещову он относился непонятно: слушал его
с явным наслаждением, даже иногда с ласковой улыбкой, но не знакомился с ним и говорил о нем грубо,
презрительно:
— Это — болван! Он умеет дышать, он понимает,
о чем поет, а все-таки осёл!
— Почему?
— По природе своей.
Мне хотелось поговорить с ним, когда он трезв, но
трезвый он только мычал, глядя на всё отуманенными,
тоскливыми глазами. От кого-то я узнал, что этот на всю
жизнь пьяный человек учился в Казанской академии,
мог быть архиереем, — я не поверил этому. Но однажды, рассказывая ему о себе, я упомянул имя епископа
Хрисанфа; октавист тряхнул головою и сказал:
— Хрисанф? Знаю. Учитель мой и благожелатель.
В Казани, в академии… помню! Хрисанф значит — златой цвет, как верно сказано у Памвы Берынды. Да, он
был златоцветен, Хрисанф!
— А кто это Памва Берында? — спросил я, но Митропольский кратко ответил:
— Не твое дело.
Дома я записал в тетрадь свою: «Непременно читать
Памву Берынду», — мне показалось, что именно у этого
445
Берынды я и найду ответы на множество вопросов, тревоживших меня.
Певчий очень любил употреблять какие-то неведомые мне имена, странные сочетания слов; это очень раздражало меня.
— Жизнь — не Анисья! — говорил он.
Я спрашивал:
— Кто это — Анисья?
— Полезная, — отвечал он, и мое недоумение забавляло его.
Эти словечки и то, что он учился в академии, заставляли меня думать, что он знает много, и было
очень обидно, что он не хочет ни о чем говорить, а если говорит, то непонятно. А может быть, я не умел
спросить его?
Но все-таки он оставлял нечто в душе моей; мне нравилась пьяная смелость его обличений, построенных под
пророка Исайю.
— О, нечисть и смрад земли! — рычал он.— Худшие
у вас — во славе, а лучшие — гонимы; настанет грозный день, и покаетесь в этом, но поздно будет, поздно!
Слушая этот рев, я вспоминал Хорошее Дело, прачку
Наталью, погибшую так обидно и легко, Королеву Марго в туче грязных сплетен, — у меня уже было что
вспомнить...
Мое краткое знакомство с этим человеком кончилось
курьезно.
446
Весною я встретил его в поле, около лагерей, он
шагал, как верблюд, покачивая головой, одинокий,
опухший.
— Гуляешь? — спросил он хрипло.— Идем вместе.
Я тоже гуляю. Я, братец мой, болен, да...
Несколько шагов мы прошли молча и вдруг в яме от
палатки увидали человека: он сидел на дне ямы, склонясь набок, опираясь плечом на стенку окопа, пальто
у него с одной стороны взъехало выше ушей, точно он
хотел снять его и не мог.
— Пьяный, — решил певчий, остановясь.
Но под рукою человека валялся на молодой траве
большой револьвер, недалеко от него — фуражка, а рядом с нею едва початая бутылка водки, — ее пустое горлышко зарылось в зеленых травинках. Лицо человека
было стыдливо спрятано под пальто.
С минуту мы стояли молча, потом Митропольский,
широко расставив ноги, сказал:
— Застрелился.
Я сразу понял, что человек не пьян, а — мертв, но это
было так неожиданно, что не хотелось верить. Помню,
я не чувствовал ни страха, ни жалости, глядя на большой, гладкий череп, высунувшийся из-под пальто, и на
синее ухо, — не верилось, что человек мог убить себя
в такой ласковый весенний день
Октавист крепко растирал ладонью свои небритые
щеки, точно ему было холодно, и хрипел.
447
— Пожилой. Жена сбежала или чужие деньги про-
мотал...
Он послал меня в город за полицией, а сам присел
на край ямы, опустив в нее ноги, зябко кутаясь в потертое пальто Известив о самоубийстве городового,
я быстро прибежал назад, но за это время октавист допил водку покойника и встретил меня, размахивая пустой бутылкой.
— Вот что погубило его! — рычал он и, яростно ударив бутылкой о землю, вдребезги разбил ее.
Вслед за мною прибежал городовой, заглянул в яму,
снял фуражку и, нерешительно перекрестясь, спросил
певчего:
— Ты кто таков?
— Не твое дело...
Полицейский подумал и спросил более вежливо:
— Как же это вы — тут мертвый, а вы — пьяный?
— Я двадцать лет пьян! — с гордостью сказал певчий, ударив себя ладонью в грудь.
Я был уверен, что его арестуют за выпитую водку. Из
города бежали люди, приехал на дрожках строгий квартальный, спустился в яму и, приподняв пальто самоубийцы, заглянул ему в лицо.
— Кто первый увидел?
— Я, — сказал Митропольский.
Квартальный поглядел на него и зловеще протянул:
— А-а, здравствуй, сударь мой!
448
Собрались зрители, десятка полтора; запыхавшиеся,
оживленные, заглядывали в яму, кружась над нею; ктото крикнул:
— Это с нашей улицы чиновник, я его знаю!
Октавист, покачиваясь, стоял перед квартальным,
сняв картуз, и спорил с ним, невнятно, глухо выкрикивая
какие-то слова; потом квартальный толкнул его в грудь,
он покачнулся, сел; тогда полицейский, не торопясь, вынул из кармана веревочку, связал ею руки певчего, привычно и покорно спрятанные им за спину, а квартальный
начал сердито кричать на зрителей:
— Прочь! Р-рвань...
Прибежал еще старенький городовой, с мокрыми
красными глазами, с разинутым от усталости ртом, взял
в руку конец веревочки, которой был связан октавист,
и тихонько повел его в город.
Я тоже пошел с поля, удрученный; в памяти гулким
эхом звучали карающие слова
«Горе граду Ариилу!..»
А перед глазами — тягостная картина: полицейский
не спеша вытягивает из кармана шинели своей веревочку, а грозный пророк покорно заложил красные волосатые руки за спину и скрестил кисти их так привычно,
умело...
Вскоре я у знал, что пророка выслали из города по
этапу. А за ним исчез Клещов — женился выгодно и переехал жить в уезд, где открыл шорную мастерскую.
449
...Я так усердно расхваливал песни шорника хозяину,
что он сказал однажды:
— Надо сходить, послушать...
И вот он сидит за столиком против меня, изумленно
подняв брови, широко открыв глаза.
По дороге в трактир он высмеивал меня и в трактире
первые минуты все издевался надо мной, публикой
и удушливыми запахами. Когда шорник запел, он насмешливо улыбнулся и стал наливать пиво в стакан, но
налил до половины и остановился, сказав:
— Ого... черт!
Рука его задрожала, он тихонько поставил бутылку
и стал напряженно слушать
— Д-да, брат, — сказал он, вздыхая, когда Клещов
кончил петь, — действительно поет... черт его возьми!
Даже жарко стало...
Шорник снова запел, вскинув голову, глядя в потолок:
По дороге из богатого села
Чистым полем молодая девка шла...
— Поет, — пробормотал хозяин, качая головой и усмехаясь. А Клещов заливается, как свирель:
Отвечает красна девица ему:
— Сирота я, не нужна я никому...
— Хорошо, — шепчет хозяин, мигая покрасневшими
глазами, — ф-фу, черт... хорошо!
450
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]