В людях

и делами Христа, сиречь — спасителя миру; стало быть, надо ее называть не богородица, а христородица, — по­нял? Это названо — ересь! Иерусалимской же Кирилл боролся против Ария-еретика...

Впоследствии, когда мне удалось видеть много таких и подобных хранителей старой веры и в народе и в ин­теллигенции, я понял, что это упорство — пассивность людей, которым некуда идти с того места, где они стоят, да и не хотят они никуда идти, ибо, крепко связанные пу­тами старых слов, изжитых понятий, они остолбенели в этих словах и понятиях. Их воля неподвижна, неспо­собна развиваться в направлении к будущему и, когда какой-либо удар извне сбрасывает их с привычного ме­ста, они механически катятся вниз, точно камень с горы. Они держатся на своих постах у погоста отживших истин мертвою силою воспоминаний о прошлом и своей болез­ненной любовью к страданию, угнетению, но, если от­нять у них возможность страдания, они, опустошенные, исчезают, как облака в свежий ветреный день.

Вера, за которую они не без удовольствия и с вели­ким самолюбованием готовы пострадать, — это, бес­спорно, крепкая вера, но напоминает она заношенную одежду, — промасленная всякой грязью, она только по­этому малодоступна разрушающей работе времени. Мысль и чувство привыкли к тесной, тяжелой оболочке предрассудков и догматов и хотя обескрылены, изуродо­ваны, но живут уютно, удобно.

ственные страдания дивных и всехрабрых страдальцев», а Петр Васильев всё старался поймать его на ошибках.