Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
мать — не о чём, хочется закрыть глаза. Ничего не обещает унылая пустота, высасывая из сердца всё, что там
есть.
Объяснения к иллюстрациям понятно рассказывали
про иные страны, иных людей, говорили о разных событиях в прошлом и настоящем; я многого не могу понять,
и это меня мучит. Иногда в мозг вонзаются какие-то
странные слова «метафизика», «хилиазм», «чартист»,
они нестерпимо беспокоят меня, растут чудовищно, всё
заслоняют, и мне кажется, что я никогда не пойму ничего, если мне не удастся открыть смысл этих слов, —
именно они стоят сторожами на пороге всех тайн. Часто
целые фразы долго живут в памяти, как заноза в пальце,
мешая мне думать о другом.
Помню, я прочитал странные стихи:
В сталь закован, по безлюдью,
Нем и мрачен, как могила,
Едет гуннов царь, Аттила,
за ним чёрною тучею идут воины и кричат:
Где же Рим, где Рим могучий?
Рим — город, это я уже знал, но кто такие — гунны?
Это необходимо знать.
Выбрав хорошую минуту, я спрашиваю хозяина.
— Гунны? — удивлённо повторяет он. — Черт знает, что это такое! Ерунда, наверное...
211
И неодобрительно качает головою.
— Чепуха кипит в голове у тебя, это плохо, Пешко´в!
Плохо ли, хорошо ли, но я хочу знать.
Мне кажется, что полковому священнику Соловьёву
должно быть известно что такое гунны, и, поймав его на
дворе, я спрашиваю.
Бледный, больной и всегда сердитый, с красными
глазами, без бровей, с жёлтой бородкой, он говорит мне,
тыкая в землю чёрным посохом:
— А тебе какое дело до этого, а?
Поручик Нестеров на мой вопрос свирепо ответил:
— Что-о?
Тогда я решил, что о гуннах нужно спросить в аптеке
у провизора; он смотрит на меня всегда ласково, у него
умное лицо, золотые очки на большом носу.
— Гунны, — сказал мне провизор Павел Гольдберг, — были кочевым народом, вроде киргизов. Народа этого больше нет, весь вымер.
Мне стало грустно и досадно — не потому, что гунны
вымерли, а оттого, что смысл слова, которое меня так долго мучило, оказался столь простым и ничего не дал мне.
Но я очень благодарен гуннам, — после столкновения с ними слова стали меня меньше беспокоить,
и благодаря Аттиле я познакомился с провизором
Гольдбергом.
Этот человек знал простой смысл всех мудрых слов,
у него были ключи ко всем тайнам. Поправив очки двумя
212
пальцами, он пристально смотрел сквозь толстые стёкла
в глаза мне и говорил, словно мелкие гвозди вбивая
в мой лоб.
— Слова, дружище, это — как листья на дереве, и,
чтобы понять, почему лист таков, а не иной, нужно знать,
как растёт дерево, — нужно учиться! Книга, дружище, — как хороший сад, где всё есть: и приятное и полезное...
Я часто бегал к нему в аптеку за содой и магнезией
для взрослых, которые постоянно страдали изжогой, за
бобковой мазью и слабительными для младенцев. Краткие поучения провизора внушали мне всё более серьёзное отношение к книгам, и незаметно они стали необходимыми для меня, как пьянице водка.
Они показывали мне иную жизнь — жизнь больших
чувств и желаний, которые приводили людей к подвигам
и преступлениям. Я видел, что люди, окружавшие меня,
не способны на подвиги и преступления, они живут гдето в стороне от всего, о чём пишут книги, и трудно понять — что интересного в их жизни? Я не хочу жить такой жизнью... Это мне ясно, — не хочу...
Из пояснений к рисункам я знал, что в Праге, Лондоне, Париже нет среди города оврагов и грязных дамб
из мусора, там прямые, широкие улицы, иные дома
и церкви. Там нет шестимесячной зимы, которая запирает людей в домах, нет великого поста, когда можно
есть только квашеную капусту, солёные грибы, толокно
213
и картофель, с противным льняным маслом. Великим
постом нельзя читать книг, — у меня отобрали «Живописное обозрение», и эта пустая, постная жизнь снова
подошла вплоть ко мне. Теперь, когда я мог сравнить её
с тем, что знал из книг, она казалась мне ещё более нищей и безобразной. Читая, я чувствовал себя здоровее,
сильнее, работал спорно и ловко, у меня была цель: чем
скорее кончу, тем больше останется времени для чтения. Лишённый книг, я стал вялым, ленивым, меня начала одолевать незнакомая мне раньше болезненная
забывчивость.
Помнится, именно в эти пустые дни случилось нечто
таинственное: однажды вечером, когда все ложились
спать, вдруг гулко прозвучал удар соборного колокола,
он сразу встряхнул всех в доме, полуодетые люди бросились к окнам, спрашивая друг друга:
— Пожар? Набат?
Было слышно, что и в других квартирах тоже суетятся, хлопают дверями; кто-то бегал по двору с лошадью
в поводу. Старая хозяйка кричала, что ограбили собор,
хозяин останавливал её:
— Полноте, мамаша, ведь слышно же, что это не набат!
— Ну, так архиерей помер...
Викторушка слез с полатей, одевался и бормотал:
— А я знаю, что случилось, знаю!
Хозяин послал меня на чердак посмотреть, нет ли зарева, я побежал, вылез через слуховое окно на кры-
214
шу — зарева не было видно; в тихом морозном воздухе
бухал, не спеша, колокол; город сонно прилёг к земле;
во тьме бежали, поскрипывая снегом, невидимые люди,
взвизгивали полозья саней, и всё зловещее охал колокол. Я воротился в комнаты.
— Зарева нет.
— Фу ты, господи! — сказал хозяин, одетый в пальто
и шапку, приподнял воротник и стал нерешительно совать ноги в калоши. Хозяйка умоляла его:
— Не ходи! Ну, не ходи же...
— Ерунда!
Викторушка, тоже одетый, дразнил всех:
— А я знаю...
Когда братья ушли на улицу, женщины, приказав мне
ставить самовар, бросились к окнам, но почти тотчас
с улицы позвонил хозяин, молча вбежал по лестнице и,
отворив дверь в прихожую, густо сказал:
— Царя убили!
— Убили-таки! — воскликнула старуха.
— Убили, мне офицер сказал... Что ж теперь будет?
Позвонил Викторушка и, неохотно раздеваясь, сердито сказал:
— А я думал — война!
Потом все они сели пить чай, разговаривали спокойно, но тихонько и осторожно. И на улице стало тихо, колокол уже не гудел. Два дня они таинственно шептались,
ходили куда-то, к ним тоже являлись гости и что-то под-
215
робно рассказывали. Я очень старался понять — что
случилось? Но хозяева прятали газету от меня, а когда
я спросил Сидорова — за что убили царя, он тихонько
ответил:
— Про то запрещено говорить...
И всё это быстро стёрлось, затянулось ежедневными пустяками, и я вскоре пережил очень неприятную
историю.
В одно из воскресений, когда хозяева ушли к ранней
обедне, а я, поставив самовар, отправился убирать комнаты, — старший ребёнок, забравшись в кухню, вытащил кран из самовара и уселся под стол играть краном.
Углей в трубе самовара было много, и, когда вода вытекла из него, он распаялся. Я ещё в комнатах услыхал, что
самовар гудит неестественно гневно, а войдя в кухню,
с ужасом увидал, что он весь посинел и трясётся, точно
хочет подпрыгнуть с пола. Отпаявшаяся втулка крана
уныло опустилась, крышка съехала набекрень, из-под
ручек стекали капли олова, — лиловато-синий самовар
казался вдребезги пьяным. Я облил его водою, он зашипел и печально развалился на полу.
Позвонили на парадном крыльце, я отпер двери и на
вопрос старухи готов ли самовар, кратко ответил:
— Готов.
Это слово, сказанное, вероятно, в смущении и страхе,
было принято за насмешку и усугубило наказание. Меня
избили. Старуха действовала пучком сосновой лучины,
216
это было не очень больно, но оставило под кожею спины
множество глубоких заноз; к вечеру спина у меня вспухла подушкой, а в полдень на другой день хозяин принуждён был отвезти меня в больницу.
Когда доктор, длинный и тощий до смешного, осмо-
трел меня, он сказал спокойно глухим басом:
— Здесь нужно составить протокол об истязании.
Хозяин покраснел, зашаркал ногами и стал что-то тихо говорить доктору, а тот, глядя через голову его, кратко отвечал:
— Не могу. Нельзя.
Но потом спросил меня:
— Жаловаться хочешь?
Мне было больно, но я сказал:
— Не хочу, лечите скорее.
Меня отвели в другую комнату, положили на стол,
доктор вытаскивал занозы приятно холодными щипчиками и балагурил:
— Превосходно отделали кожу тебе, приятель, теперь ты станешь непромокаемый...
Когда он кончил работу, нестерпимо щекотавшую меня, он сказал:
— Сорок две щепочки вытащено, приятель, запомни,
хвастаться будешь! Завтра в этот час приходи на перевязку. Часто бьют?
Я подумал и ответил:
— Раньше — чаще били...
217
Доктор захохотал басом.
— Всё к лучшему идёт, приятель, всё!
Когда он вывел меня к хозяину, то сказал ему:
— Извольте получить, починен! Завтра пришлите,
перевяжем. На ваше счастье — комик он у вас...
Сидя на извозчике, хозяин говорил мне:
— И меня, Пешко´в, тоже били — что поделаешь?
Били, брат! Тебя всё-таки хоть я жалею, а меня и жалеть
некому было, некому! Людей везде теснота, а пожалеть — нет ни одного сукина сына! Эх, звери-курицы...
Он всю дорогу ругался, мне было жалко его, и я был
очень благодарен ему, что он говорит со мною почеловечески.
Дома меня встретили, как именинника, женщины заставили подробно рассказать, как доктор лечил меня,
что он говорил, — слушали и ахали, сладостно причмокивая, морщась. Удивлял меня этот их напряжённый интерес к болезням, к боли и ко всему неприятному!
Я видел, как они довольны мною, что я отказался
жаловаться на них, и воспользовался этим, испросив
у них разрешения брать книги у закройщицы. Они не
решились отказать мне, только старуха удивлённо воскликнула:
— Ну и бес!
Через день я стоял перед закройщицей, а она ласково
говорила:
218
— А мне сказали, что ты болен, отвезён в больни-
цу, — видишь, как неверно говорят?
Я промолчал. Стыдно было сказать правду — зачем
ей знать грубое и печальное? Так хорошо, что она не похожа на других людей.
Снова я читаю толстые книги Дюма-отца, Понсон-деТеррайля, Монтепэна, Законнэ, Габорио, Эмара, Буагобэ, — я глотаю эти книги быстро, одну за другой,
и мне — весело. Я чувствую себя участником жизни необыкновенной, она сладко волнует, возбуждая бодрость.
Снова коптит мой самодельный светильник, я читаю ночи напролет, до утра, у меня понемногу заболевают глаза, и старая хозяйка любезно говорит мне:
— Погоди, книгожора, лопнут зенки-то, ослепнешь!
Однако я очень скоро понял, что во всех этих интересно запутанных книгах, несмотря на разнообразие
событий, на различие стран и городов, речь всё идет об
одном: хорошие люди — несчастливы и гонимы дурными, дурные всегда более удачливы и умны, чем хорошие, но в конце концов что-то неуловимое побеждает
дурных людей и обязательно торжествуют хорошие.
Надоела «любовь», о которой все мужчины и женщины
говорили одними и теми же словами. Это однообразие
становилось не только скучным, но и возбуждало смутные подозрения.
Бывало, уже с первых страниц начинаешь догадываться, кто победит, кто будет побеждён, и как только
219
станет ясен узел событий, стараешься развязать его
силою своей фантазии. Перестав читать книгу, думаешь о ней, как о задаче из учебника арифметики, и всё
чаще удается правильно решить, кто из героев придёт
в рай всяческого благополучия, кто будет ввергнут во
узилище.
Но за всем этим я вижу проблески живой и значительной для меня правды, черты иной жизни, иных отношений. Мне ясно, что в Париже извозчики, рабочие,
солдаты и весь «чёрный народ» не таков, как в Нижнем,
в Казани, в Перми, — он смелее говорит с господами,
держится с ними более просто и независимо. Вот — солдат, но он не похож ни на одного из тех, кого я знаю, —
ни на Сидорова, ни на вятича с парохода, ни, тем более,
на Ермохина; он больше человек, чем все они. В нём
есть нечто общее со Смурым, но он не так звероват
и груб. Вот — лавочник, и он также лучше всех известных мне лавочников. И священники в книгах не такие,
каких я знаю, — они сердечнее, более участливо относятся к людям. Вообще вся жизнь за границей, как рассказывают о ней книги, интереснее, легче, лучше той
жизни, которую я знаю: за границею не дерутся так часто
и зверски, не издеваются так мучительно над человеком,
как издевались над вятским солдатом, не молятся богу
так яростно, как молится старая хозяйка.
Особенно заметно, что, рассказывая о злодеях, людях
жадных и подлых, книги не показывают в них той необъ-
220
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]