Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:В людях
.pdf
— Кабы у нас эдакая зацепка, вроде зятя, мы бы то-
же Сибири не испугались...
И вдруг Ардальон пропал. В воскресенье ушел из ар-
тели, и дня три никто не знал, где он.
Тревожно догадывались:
— Может, кто-нибудь пришиб его?
— А то — купался да утонул?
Но пришел Ефимушка и объявил, сконфуженный:
— Загулял Ардальон!
— Что врешь? — недоверчиво крикнул Петр.
— Загулял, запил. Просто — как овин загорелся
с самой середки. Будто любезная жена померла...
— Он вдовый! Где он?
Петр сердито отправился спасать Ардальона, но тот
избил его.
Тогда Осип, крепко поджав губы, глубоко засунул ру-
ки в карманы и объявил:
— Пойду-ка я погляжу — отчего такое? Мужик хо-
роший...
Я увязался с ним.
— Вот он, человек, — говорил Осип дорогой, — живет-живет, всё будто хорошо, а вдруг — хвост трубой
и пошел катать по всем пустырям. Гляди, Максимыч,
учись...
Мы пришли в один из дешевеньких домов «развеселого Кунавина села», нас встретила вороватая старушка. Осип пошептался с нею, и она провела нас в пустую
421
маленькую комнату, темную и грязную, как стойло. На
койке спала, разметавшись, большая толстая женщина;
старуха толкнула ее кулаком в бок и сказала:
— Выдь! Эй, лягуха, выдь!
Женщина испуганно вскочила, растирая лицо ладо-
нями, спрашивая:
— Господи! Кто это? Что это?
— Сыщики пришли, — сурово сказал Осип; охнув,
женщина исчезла, а он плюнул вслед ей и объяснил мне:
— Сыщиков они боятся хуже чертей...
Сняв со стены маленькое зеркало, старуха приподня-
ла кусок обоев.
— Глядите — этот ли?
Осип поглядел в щель переборки.
— Самый он! Выгони девицу оттуда...
Я тоже посмотрел в щель: в такой же тесной конуре,
как та, в которой мы были, на подоконнике окна, плотно
закрытого ставнями, горела жестяная лампа, около нее
стояла косоглазая голая татарка, ушивая рубаху. За нею,
на двух подушках постели, возвышалось взбухшее лицо
Ардальона, торчала его черная спутанная борода. Татарка вздрогнула, накинула на себя рубаху, пошла мимо постели и вдруг явилась в нашей комнате.
Осип поглядел на нее и снова плюнул:
— У, бесстыдница!
— Сама старий дурак, — ответила она, смеясь.
И Осип засмеялся, грозя ей пальцем.
422
Мы перешли в конуру татарки, старик сел на постель
в ногах Ардальона и долго безуспешно будил его, а тот
бормотал:
— Ну, ладно, ладно... погоди, пойдем... Наконец проснулся, дико поглядел на Осипа, на меня и, закрыв красные глаза, промычал:
— Ну, ну...
— Ты что это? — сказал Осип спокойно, без упрека,
но невесело.
— Закрутил, — хрипя и кашляя, объяснил Ардальон.
— Что так?
— Да так уж...
— Не ладно будто...
— Чего хорошего...
Ардальон взял со стола початую бутылку водки и стал
пить из горлышка, потом предложил Осипу:
— Хошь? Тут и закуска должна быть...
Старик налил в рот себе вина, проглотил, сморщился
и стал внимательно жевать кусочек хлеба, а мутный Ардальон вяло говорил:
— Вот — с татаркой связался. Это всё — Ефимушка, татарка, говорит, молодая, сирота из Касимова, на
ярмарку собралась.
Из стены весело сказали ломаным языком:
— Татарка — лучи! Как молодой куриса. Гони ему
вон, это не отес твоя...
423
— Вот эта самая, — пробормотал Ардальон, тупо
глядя в стену.
— Я видел, — сказал Осип.
Ардальон обратился ко мне:
— Вот как я, брат...
Я ожидал, что Осип станет упрекать Ардальона, учить
его, а тот будет смущенно каяться. Но ничего подобного
не было, — они сидели рядом, плечо в плечо, и разговаривали спокойно, краткими словами. Очень грустно было видеть их в этой темной грязной конуре; татарка говорила в щель стены смешные слова, но они не слушали
их. Осип взял со стола воблу, поколотил ее об сапог
и начал аккуратно сдирать шкуру, спрашивая:
— Деньги-то все ухнул?
— За Петрухой есть...
— Гляди, оправишься ли? Ехать бы теперь
в Томской-то...
— Да что ж, в Томской...
— Али раздумал?
— Кабы чужие звали.
— А что?
— А то — сестра, зять...
— Ну?
— Не больно радошно к своим под начал идти...
— Начал везде одинаков.
— Все-таки...
424
Они говорили так дружески серьезно, что татарка перестала дразнить их, вошла в комнату, молча сняла со
стены платье и исчезла.
— Молодая, — сказал Осип.
Ардальон поглядел на него и без досады проговорил:
— Всё — Ефимушка, смутьян. Ничего, кроме баб, не
знает... А татарка веселая, дурит всё...
— Гляди — не вывернешься, — предупредил его
Осип и, дожевав воблу, стал прощаться.
Дорогой назад я спросил Осипа:
— Зачем ты ходил к нему?
— А поглядеть. Человек знакомый. Мно-ого я эдаких
случаев видел, живет-живет человек да вдруг как из
острога вырвется, — повторил он уже сказанное раньше.— Водочки надо остерегаться!
Но через минуту сказал:
— А без нее — скушно!
— Без водки?
— Ну да! Выпьешь — словно по другой земле пойдешь...
Ардальон — не вывернулся. Спустя несколько дней
он пришел на работу, но вскоре снова исчез, а весною
я встретил его среди босяков, — он окалывал лед вокруг
барж в затоне. Мы хорошо встретились и пошли в трактир пить чай, а за чаем он хвастался:
— Помнишь, каков я работник был, а? Прямо скажу:
в своем деле — химик! Сотни мог заработать...
425
— Однако — не заработал.
— А — не заработал! — с гордостью крикнул он.—
Наплевать мне на работу!
Он держался размашисто, люди в трактире прислу-
шивались к его задорным словам со вниманием.
— Помнишь, что тихий вер Петруха про работу говорил? Людям — дом каменный, себе — гроб деревянный.
Вот те и вся работа!
Я сказал:
— Петруха — больной, он смерти боится.
Но Ардальон закричал:
— Я тоже больной, у меня, может, душа не на месте!
По праздникам я частенько спускался из города
в Миллионную улицу, где ютились босяки, и видел, как
быстро Ардальон становится своим человеком в «золотой роте». Еще год тому назад — веселый и серьезный,
теперь Ардальон стал как-то криклив, приобрел особенную, развалистую походку, смотрел на людей задорно,
точно вызывая всех на спор и бой, и всё хвастался:
— Ты гляди, как меня люди принимают, — я тут вроде атамана!
Не жалея заработанных денег, он угощал босяков,
становился в драках на сторону слабого и часто взывал:
— Ребята, неправильно! Надо правильно поступать!
Его так и прозвали — Правильный, это очень нравилось ему.
426
Я усердно присматривался К людям, тесно набитым
в старый и грязный каменный мешок улицы. Всё это
были люди, отломившиеся от жизни, но казалось, что
они создали свою жизнь, независимую от хозяев и веселую. Беззаботные, удалые, они напоминали мне дедушкины рассказы о бурлаках, которые легко превращались в разбойников и отшельников. Когда не было
работы, они не брезговали мелким воровством с барж
и пароходов, но это не смущало меня — я видел, что
вся жизнь прошита воровством, как старый кафтан серыми нитками, и в то же время я видел, что эти люди
иногда работают с огромным увлечением, не щадя сил,
как это бывало на спешных паузках, на пожарах, во
время ледохода. И вообще они жили более празднично,
чем все другие люди.
Но Осип, заметив мою дружбу с Ардальоном, отечески предупредил меня:
— Вот что, душа моя, горький сухостой, ты чего это
с Миллионной больно плотно приятельствуешь? Гляди,
не получи себе вреда...
Я сказал ему как умел, что мне нравятся эти люди, —
живут без работы, весело.
— Яко птицы небесные, — перебил меня он, усмехаясь.— Это они потому так, что — лентяи, пустой народ,
работа им — горе!
— Да ведь что же — работа? Говорится: от трудов
праведных не нажить домов каменных!
427
Мне легко было сказать так, я слишком часто слышал эту поговорку и чувствовал ее правду. Но Осип рассердился на меня и закричал:
— Это — кто говорит? Дураки да лентяи, а тебе, кутенок, — не слушать бы этого! Ишь ты! Эти глупости
говорятся завистниками, неудачниками, а ты сперва
оперись, потом — ввысь! А про дружбу твою я хозяину
доложу — не обессудь!
И — доложил. Хозяин при нем же сказал мне:
— Ты, Пешков, Миллионную оставь! Там — воры,
проститутки, и дорога оттуда — в острог, в больницу.
Брось!
Я стал скрывать мои посещения Миллионной, но скоро был вынужден отказаться от них.
Как-то раз я сидел с Ардальоном и товарищем его Робенком на крыше сарая, во дворе одной из ночлежек;
Робенок забавно рассказывал нам, как он пробирался
пешком из Ростова-на-Дону в Москву. Это был солдатсапер, георгиевский кавалер, хромой, — в турецкую войну ему разбили колено. Низенький, коренастый, он обладал страшною силой в руках, — силой, бесполезной
ему, работать он не мог по своей хромоте. От какой-то
болезни у него вылезли волосы на черепе и на лице —
голова его действительно напоминала голову новорожденного.
Поблескивая рыжими глазами, он говорил:
428
— Ну, вот: Серпухов; сидит поп в палисаднике; батюшка, говорю, подайте турецкому герою... Покачивая
головою, Ардальон говорит:
— Ну, ври, ври...
— Чего же я вру? — не обижаясь, спрашивает Робенок, а мой приятель поучительно и лениво ворчит:
— Неправильный ты человек! Тебе в сторожа проситься, хромые всегда сторожами живут, а ты шатаешься зря и всё врешь...
— Да ведь я — чтобы посмеяться, я — для веселости вру...
— Тебе над собой смеяться надо...
На дворе, темном и грязном, хотя погода стояла сухая, солнечная, появилась женщина и крикнула, встряхивая какою-то тряпкой:
— Кто юбку купит? Эй, подруги...
Из щелей дома полезли женщины, тесно окружая
продавщицу; я сразу узнал ее — это прачка Наталья!
Я соскочил с крыши, но она, отдав юбку за первую цену,
уже тихонько уходила со двора.
— Здравствуйте! — догнав ее за воротами, радостно
поздоровался я.
— А дальше что скажешь? — спросила она, искоса взглянув на меня, и вдруг остановилась, сердито
крикнув:
— Господи помилуй! Ты чего тут?..
429
Меня тронуло и смутило ее испуганное восклицание;
я понял, что она испугалась за меня: страх и удивление
так ясно выразились на ее умном лице. Наскоро я объяснил ей, что не живу в этой улице, а только иногда прихожу посмотреть.
— Посмотреть?! — насмешливо и сердито воскликнула она.— Это чего же, куда же ты смотришь? Прохожим в карманы да бабам за пазухи?
Лицо у нее было измятое, под глазами лежали густые
тени, губы вяло опустились.
Остановясь у дверей трактира, она сказала:
— Идем, чаем напою! Одет — чистенько, не поздешнему, а не верю я тебе что-то...
Но в трактире она как будто поверила мне и, разливая чай, стала скучно говорить о том, что она только час
тому назад проснулась и еще не пила, не ела.
— А вчера легла — пьяна-пьянехонька, уж и не помню: где пила, с кем?
Мне было жалко ее, неловко перед нею и хотелось
спросить — где же ее дочь? А она, выпив водки и горячего чаю, заговорила знакомо бойко, грубо, как все женщины этой улицы; но когда я спросил ее о дочери, сразу
отрезвев, она крикнула:
— А тебе зачем знать это? Нет, милый, дочь мою ты
не достанешь, нет!
Выпила еще и рассказала:
430
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]