Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный текст. Современные интерпретации. Сборник научных трудов
.pdf
Ц. з. дУрМЛОУ‚‡
А вот уже цитировавшееся письмо Вертера: «...превосходное лекарство для моей души в этом краю, и юная пора года
щедро согревает мое сердце, которому часто бывает холодно в
нашем мире. Каждое дерево, каждый куст распускаются пышным цветом, и хочется быть майским жуком, чтобы плавать в
море благоуханий и насыщаться ими» [1, с. 38].
Пока в душе Вертера живет гармония почитателя Гомера,
пока он не знаком с разрушительной страстью к Лотте, в его
письмах присутствуют поэтические пейзажи, пронизанные искренним чувством наслаждения жизнью, полные аллюзий на
идиллии Феокрита. Например, письмо от 10 мая: «Когда от
милой моей долины поднимается пар и полдневное солнце
стоит
над непроницаемой чащей темного леса и редкий луч
проскальзывает в его святая святых, а я лежу в высочайшей
траве у быстрого ручья и, прильнув к земле, вижу тысячи всевозможных былинок и чувствую, как близок моему сердцу
крошечный мирок, что снует между стебельками, эти неисчислимые, непостижимые разновидности червяков и мошек, и
чувствую близость Всемогущего, создавшего нас по своему
подобию...» [1, c. 39]. Отрывок из VII идиллии Феокрита отличает от размышлений Вертера две приметы времени: наличие
образов языческой мифологии и, соответственно, отсутствие
глубоко христианского (пиетистского) размышления о присутствии Творца в каждом конкретном явлении природы:
Много вверху колыхалось, над нашей склоняясь головою
Вязов густых, тополей. Под ними священный источник,
Звонко журча, выбегал из пещеры, где Нимфы скрывались.
В тень забираясь ветвей, опаленные солнца лучами,
Звонко болтали цикады, древесный кричал лягушонок,
Криком своим оглашая терновник густой и колючий.
Жавронки пели, щеглы щебетали, стонала голубка,
Желтые пчелы летали
Все это летом богатым дышало и осенью пышной
, кружася над водной струею —
[4, идиллия VII, стр. 135—143], —
51
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
и органическое слияние с естеством анималистически мыслящего эллина против пытливого взгляда естествоиспытателя
просветительской эпохи. Грек глядит в небеса, Вертер едва ли
не с лупой рассматривает жизнь под ногами.
Сопоставляя оба текста, нетрудно выделить ряд значимых
для обоих авторов мотивов: это, например, полевые цветы, которые собирают пастухи и рвет и
бросает в поток во время
разговора с Альбертом Вертер; пещера/грот как элемент, характерный для эллинского мира, с одной стороны, и как объект, описанный Вертером в письме от 12 мая [1, c. 40], — с другой; и, конечно, огромные, раскидистые деревья — дубы и сосны у Феокрита, тенистые липы и ореховые деревья
в романе Гёте. Напомним, какую трагическую ноту вносит в состояние
Вертера известие о срубленных во дворе старого пастора ореховых деревьях. Это событие разрушает его внутренний мир ничуть не меньше, чем поражение на дипломатическом поприще
из-за пренебрежения предрассудками светской черни.
Наконец, Гёте подробно разрабатывает важнейший компо-
нент Феокритовой
идиллии — тему «маленького» человека,
историю любви крестьянского парня к своей хозяйке, которой
он «предан телом и душой» [1, с. 51]. Историю этой любви
Вертер начинает показательным пассажем: «Сегодня я наблюдал сцену, которую достаточно просто описать, чтобы получилось чудеснейшая в мире идиллия» [1, с. 50]. Драматическая
развязка истории несчастного влюбленного, убившего своего
соперника [1,
с. 145—149], является прелюдией к трагедии са-
мого Вертера.
Муки неразделенной любви, известные из лирики Сафо и
воссозданные Еврипидом в трагедии «Ипполит», играют сюжетообразующую роль в ряде Феокритовых идиллий. Причем
если в трагедии Еврипида причиной самоубийства Федры становится не любовь, а позор, связанный с оглашением ее
страшного преступления против долга
и общепризнанной морали, то у Феокрита именно страсть, любовь в чисто физиологическом смысле, как понимали Эрос греки, является единственным смыслом бытия потерявшего все общественные ориентиры эллинистического грека. В тот момент, когда Вертер
52
Ц. з. дУрМЛОУ‚‡
теряет надежду на общественное служение, отношения с Лоттой возводятся им в космический масштаб. Поэтому в его душе возникают ощущения, столь созвучные настроениям I, VII,
VIII и XII идиллий Феокрита, где герой жалуется на страдания, приносимые ему равнодушием возлюбленной, и предполагает смертельный исход для себя, обещая «иссохнуть»,
«увянуть» или «утонуть в
бурном море». Этот очень распро-
страненный в фольклоре мотив несколько преображен у Гёте в
мотив невозможности соединения с возлюбленной из-за данного ею обета (классицистический мотив долга!), но предполагает как несчастье отсутствие той же чувственной стороны
любви, поскольку, по словам самого Вертера, Лотта испытывает к нему большую
нежность и, возможно, была бы с ним
более счастлива, чем с законным супругом. Свои дневники
Вертер пишет в основном по ночам, и мрак, едва отступивший
при неверном свете колеблющегося пламени свечи, окутывает
его душу.
Тема самоубийства влюбленного из-за неразделенной любви является центральной в трех идиллиях Феокрита — III, XII
и в XXIII, причем
нию М.
Е. Грабарь-Пассек, наименее удачная из всего сборни-
последняя «Страстно влюбленный», по мне-
ка и, скорее всего, не принадлежит перу Феокрита.
Мужу, что сердцем был нежен, однажды жестокий подросток,
Очень красивый лицом, но душою иной, полюбился, —
гласят первые две строки. Повествование ведется от лица отвергнутого влюбленного, который резко упрекает предмет
своей любви в холодности и равнодушии: «Мальчик жестокий
и злобный, воспитанный дикою львицей, / Юноша с каменным
сердцем, любви недостойный!» [4, c. 103—104]. Упреки, выстроенные по всем правилам риторики, переходят в угрозы.
Решившийся на отчаянный поступок самоубийца пишет
себе
эпитафию на стене дома, где обитает предмет его страсти, и,
истомленный Эросом, решает покончить с собой прямо у порога непреклонного возлюбленного — он вешается на дверях
его дома. Равнодушный мальчишка спокойно прошел мимо
53
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
трупа, но был наказан Эротом — в купальне, куда он отправился, его придавила рухнувшая статуя. При всей надуманности ситуации и несколько шокирующей современного читателя морали (почему, например, объект любви должен непременно идти на уступки назойливому поклоннику?) трудно не
заметить ряд параллельных ситуаций в забытой XXIII идиллии, приписываемой Феокриту
, и в немецком сентиментальном романе. Правда, Гёте облагородил страсть своего героя,
приведя ее в соответствие с представлениями о морали европейца XVIII в. Но противоречие с христианской моралью, гласящей: «Не возжелай жены ближнего своего», читателями
конца эпохи Просвещения воспринималось как бунт против
несправедливых общественных установлений; еще большим
бунтом было
самоубийство, осуждаемое и обществом, и церковью. Несомненной заслугой Гёте в этом юношеском романе
стала не сюжетная коллизия, не тема любви-страсти, впоследствии столь растиражированная подражателями, а образ современника, пораженного гамлетовским беспокойством, и бесконечные поэтические красоты, открываемые внутренним духовным зрением тонко чувствующего природу Вертера.
И тем не
менее тематика и образный строй «штюрмерского» романа Гёте напрямую связаны с пасторально-идиллической традицией Феокрита. Эта связь — не только в том, что в
основании сюжета немецкого романа лежит мотив смерти героя от любви, но и в типе нарастания трагического мироощущения, и, что еще более доказуемо, в
способе воссоздания
природных картин в корпусе сопоставленных текстов.
Список литературы
1. Гёте И. В. Страдания юного Вертера / пер. Н. Касаткиной.
СПб., 2007.
2. История всемирной литературы: в 9 т. М., 1980. Т. 1.
3. История греческой литературы: в 3 т. М., 1960. Т. 3.
4. Феокрит. Мосх. Бион. Идиллии и эпиграммы / пер. М.
барь-Пассек. М., 1958.
5. Эккерман И.
пер. с нем. Ереван, 1988.
П. Разговоры с Гёте в последние годы его жизни /
Е. Гра-
54
Ñ. ã. 󇂘‡ÌˉÁÂ
Ñ. ã. 󇂘‡ÌˉÁÂ
(åÓÒÍ‚‡)
кДпЦгъ оДкзпДЙЦз: бзДдйелнЗй л ЙЁíÖ
Рахель Фарнхаген, хозяйка одного из берлинских салонов
на протяжении первых трех десятилетий XIX в., не будучи писательницей, вошла в историю европейской литературы как
живое и полное отражение духовных источников тех лет, как
часть культурной жизни Германии. В германистике принято
причислять этот период к эпохе Гёте, что подразумевает неизменное господство
высшего эталона творчества. Между тем тогда его безоговорочный авторитет нередко оборачивался лишь традиционным
почитанием с примесью сомнения, доходившего до критики,
порой уничтожающей. Созданное Гёте уже не бесспорно соответствовало новым эстетическим нормам, которые утверждались в ходе исторических перемен, в ломке прежних философских
концепций.
Рахель родилась в 1771 г., когда Гёте написал первое большое произведение — драму «Гец фон Берлихинген». Его книги были для нее с юности самым любимым чтением, навсегда
сформировавшим ее художественный вкус; сравнением с ним
она неизменно руководствовалась в оценке других авторов.
Под его влиянием сложилось ее мировосприятие, близкое к
философии деизма: чувство цельности и гармоничности мира,
доступного деятельному человеческому разуму. Большинство
посетителей и первого, и второго салона Рахели составляли
приверженцы поэта, среди которых были писатель Карл Филипп Мориц, композитор Цельтер, масон, друг Гёте, братья
Гумбольдт — основатель Берлинского университета и ученый-путешественник, Беттина Брентано, с детства влюбленная
в Гёте
. Разговоры о нем велись там постоянно, и это усилива-
ло обожание, которое сделало Рахель, по словам Фарнхагена,
великого поэта в качестве законодателя и
55
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
«жрицей Гёте» [2, с. 297]. Она внимательно наблюдала за
столкновением мнений вокруг его фигуры; мимо нее не прошли ни нелестные реплики по поводу отдельных сочинений
великого веймарца, ни основательное расхождение с ним, которое более всего обозначилось с утверждением романтизма.
Романтикам, разочарованным в рационалистических тенденциях минувшего просветительского столетия, была чужда
программа веймарского классицизма, сводившая изначально заданный смысл искусства к совершенствованию реального мира на основе принципов гармонии и красоты. Искусство виделось им «по ту сторону» от материального, отрешенным от
всякой утилитарной цели, акт творчества в их понимании был
подобен христиански-религиозному постижению.
Философско-эстетическая оппозиция, представленная ро-
мантизмом
, не разрушала прижизненного памятника Гёте. Но
в свете возникшей идейно-политической конфронтации, вызванной усилением немецкой буржуазии, слава поэта стала
подвергаться суровому опровержению. Новую оппозицию составили «люди противоположнейших воззрений» [3, т. 4,
с. 347], иногда и за пределами Германии. Среди них, к огорчению Рахели, были интересные ей, например ее постоянный
корреспондент
и поклонник молодой маркиз Астольф де Кюстин, убежденный католик, который считал Гёте фигурой хотя
и величественно-неординарной, но чуждой новому веку, нуждавшемуся, по его мнению, в иных исканиях истины. «Языческая» свобода гётевского мышления сделалась неприемлемой
для активизировавшихся в годы Реставрации христианских
ортодоксов; с этой позиции пренебрежительно отзывались о
таланте поэта профессиональный литератор В. Менцель и
сельский пастор Пусткухен. Последний, после того как Гёте в
1827 г. анонсировал свое новое произведение «Годы странствий Вильгельма Мейстера», успел выпустить до его появления
собственную книжку под тем же названием, где пытался доказать, что автор известных всем «Годов учения Вильгельма
Мейстера» не
способен создать нравственно благородную на-
туру; несколько позднее Гейне высмеял его, обыграв фамилию
56
Ñ. ã. 󇂘‡ÌˉÁÂ
Pustkuchen: «…старое пиетистское кислое тесто, эстетически
раздувшееся» [3, т. 3, с. 348]. Отдаленность Гёте от актуальных социальных проблем, его прочное положение придворного давали повод для резкого осуждения идеологам демократического толка — писателям «Молодой Германии». Революционно настроенный Л. Берне отказывался считать великим поэтом ничтожного человека, мелкого филистера.
Рахель, чувствительную к социальным
диссонансам уже по
причине своего еврейского происхождения, не могли не привлекать лозунги равноправия и справедливости, тем более что
ее мужем был Фарнхаген, всегда разделявший демократические идеи. Но это не касалось их отношения к Гёте; Гейне в
своем эссе «Романтическая школа» отметил: «Фарнхаген, писатель, носящий в сердце мысли, обширные
как мир… суждениям высокого ума Гёте всегда придавал очень большое значение» [3, т. 4, с. 356]. Сам же Гейне, по его собственному
признанию, прочитал всего Гёте только после двухлетнего посещения салона Рахели.
Органическая духовная близость к Гёте отчетливо сказалась у Рахели еще ранее — в реакции на общественную атмосферу
Германии периода антинаполеоновской освободительной войны 1813 г. Известно, что поэт не разделял патриотического энтузиазма, охватившего тогда все немецкие культурные слои. Во французском императоре он видел яркую личность и связывал с его приходом возможность некоторых социальных перемен, перелома германского феодального уклада
в немецких землях — первых шагов на пути
исторического
прогресса. Рахель была среди немногих его единомышленников, хотя исходила из суждений не столь масштабных. Абсолютное подчинение национальному чувству она считала нарушением общечеловеческого родства, которое должно превалировать над всем остальным при любых обстоятельствах.
Именно поэтому она не откликнулась на патриотические «Речи к немецкой нации» высоко
близкого И.
Г. Фихте.
ценимого и во многом лично ей
57
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
Неприятие национального максимализма усилилось у Рахели в начале эпохи Реставрации, когда все слои немецкого
общества, включая интеллигенцию, оказались проникнуты национальным самосознанием, на том этапе еще не предполагавшим опасных последствий; Гейне заметил неизбежность
таковых только перед мартовской революцией 1848 г. А Рахель уже в 1817 г. с тревогой писала Фарнхагену
, что «новые
идеи», чем более они проникают в народ, тем более подрывают основы человечности. Этот принцип соизмерения вечного
и преходящего явно восходил к усвоенным ею раз и навсегда
идеалам Гёте, который до конца оставался в стороне от националистических тенденций времени.
Личное же общение двух во многом перекликавшихся современников складывалось настолько своеобразно, что его
вряд ли даже можно называть общением. С тех пор как Рахель
создала свой салон, Гёте не бывал в Берлине, но мог слышать
о ней от Цельтера, от Вильгельма Гумбольдта. В 1795 г., узнав, что поэт собирается совершить поездку в Карлсбад, Рахель решила отправиться туда
с приятельницей, оперной звездой Фридерикой Унцельман, в надежде встретиться с ним, о
чем давно мечтала. И ей удалось побывать в обществе Гёте —
у отдыхавших там сестер Майер, у датской поэтессы Фридерики Брун, которая потом в своих воспоминаниях отметила
особое внимание Гёте к младшей из сестер, красавице, и лишь
мимоходом упомянула спутницу артистки «невзрачную Леви»
(Левин — девичья фамилия Рахели). Сама Брун, лично знавшая Клопштока, должна была по-своему интересовать Гёте, и
на этом фоне Рахель, к тому же стеснявшаяся своей незаметной внешности, еще более оробевшая перед предметом своего
обожания, не могла не чувствовать себя непривлекательной во
отношениях. Но радостью было уже то, что она увидела
всех
Гёте.
Через два месяца ей стало известно, как реагировал поэт на
ее имя в разговоре с двумя близко знакомыми ей йенскими
студентами. «Да, это девушка выдающегося ума, и с чувствами — где можно найти такое? Это нечто редкое. О, мы по-
58
Ñ. ã. 󇂘‡ÌˉÁÂ
стоянно были вместе, общались, дружески, сердечно» [2,
S. 305], — сказал он одному, а другому охарактеризовал ее
так: «…это милейшая девушка. Она сильно воспринимает все,
но так легко все выражает… Она, насколько я ее знаю… всегда взволнована чем-то своим и притом спокойна, — короче,
это то, что я хотел бы назвать прекрасной душой.
Кажется,
чем больше ее узнаешь, тем больше к ней привяжешься» [2,
S. 305]. И добавил, что ее отношение дорого ему вдвойне, так
как проистекает явно не из чужих мнений. У биографов Рахели проскальзывает мысль, что в передаче ее друзей впечатления Гёте были утрированы: мог ли он настолько угадать ее
индивидуальность? Но
все они сходятся на том, что это ведь
был Гёте [2, S. 305].
В 1812 г. Фарнхаген задумал опубликовать в литературной
газете «Утренний листок» (Der Morgenblatt) высказывания о
поэте, которыми он и Рахель обменивались в переписке. По
желанию издателя он послал рукопись Гёте, чтобы получить
его согласие, не назвав имен авторов: принадлежащее Рахели
подписал буквой Г
, ему самому — буквой Э. Гёте не знал и
того, что корреспонденты — обрученные (Фарнхаген открыл
ему это, как и личность своей невесты, уже позже), но нашел
их «поистине примечательной парой, поскольку они в чем-то
едины, а в чем-то расходятся» [2, S. 311], и охарактеризовал
каждого. В Г. он рассмотрел натуру «удивительную, восприимчивую ко всему, сострадательную, мягкую», в Э. — «разборчивую, ищущую, способную к аналитическим оценкам» [2,
S. 311], и при этом отметил воздействие Г. на Э. как воздействие души любящей. Отзыв поэта стал огромной радостью для
Рахели: он снова ее почувствовал! Написать ему она не осмелилась, а через год еще раз испытала
радость, узнав из веймарского окружения Гёте, что в их публикации он нашел то
понимание его творчества, какого ему часто недостает.
Однако получалось так, что особое расположение к Рахели
поэт проявлял только на расстоянии. В 1815 г. она приехала во
Франкфурт ждать возвращавшегося из Парижа Фарнхагена,
которому тут же написала: «Когда я
сегодня въезжала сюда, я
59
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
плакала, потому что увидела облака Гёте, город Гёте» [4,
с. 226]. В то время сам поэт гостил в родных местах, в имении
своего старого друга Виллемера, переживая счастье любви к
его молоденькой жене Марианне, которая стала Зулейкой в
«Западно-восточном диване». Рахель не решалась возобновить
с ним личное знакомство. Случайно встретив его
в коляске с
Виллемерами на прогулке, она не удержалась от радостного
восклицания: «Это ведь Гёте!» — и успела заметить, что поэт
весело засмеялся. Но желание хоть какого-то контакта было
столь сильным, что она обратилась к Гёте с письмом, содержавшим вопрос, получал ли он от Фарнхагена рукописные заметки о прошедших
военных действиях, и сама отнесла письмо в дом, где он жил, не доверив ни прислуге, ни почте. Ответом был его неожиданный утренний визит; Рахель еще не
вставала с постели и, когда доложили о его приходе, поспешно
натянула на себя первую попавшуюся одежду. Гёте вежливо
сказал, что не знал
о ее пребывании во Франкфурте, растерянная Рахель подчеркнула, что они с мужем только хотели узнать, дошли ли до него почтовые отправления. Поэт поблагодарил, осведомился о Фарнхагене и три раза передал ему привет; затем они обменялись несколькими словами о последних
событиях — Венский конгресс и пр. После его ухода
Рахель
зачем-то надела свое лучшее платье, и горечь от обидно неудачной встречи сменилась у нее радостью: ее посетил Гёте.
Чету Фарнхагенов, проезжавших в 1825 г. через Веймар,
Гёте пригласил на обед; присутствовавший там Эккерман
вспоминает (8 июля), что поэт с большим уважением отозвался об обоих, а о Рахели — как
об одной из первых в Германии,
кто его по-настоящему понял и продолжает понимать. Два года спустя, услышав от Фарнхагена о тяжелой болезни его жены, Гёте сказал: «Ну, ее деятельная духовная жизнь и здоровые чувства не могут от этого пострадать. Уж если человеку
даны такие важные и прекрасные
качества, то они закреплены
в нем прочно» [2, S. 337].
Среди книг, которые Рахель читала в свои последние ме-
сяцы в промежутках между физическими страданиями, были
60
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]