Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография

На исходе дней жизни, размышляя по просьбам читателей о лите­ратурном мастерстве, Пришвин в который раз сам задается вопросом о том, как он учился писать, и делает вывод: «Дело было не в том, что­бы научиться, а в том, чтобы встретить свой родной язык как друга, нужно было искать этой встречи» [82, с. 273–274]. А в предисловии к шеститомному собранию сочинений М. М. Пришвина, о котором так мечтал писатель и которое увидело свет вскоре после его кончины, К. Г. Паустовский, вспоминая душевный кризис тридцатитрехлетнего успешного агронома Пришвина, вдруг повернувшегося от агрономи­ческой науки к литературе, писал: «По существу жизнь Пришвина так резко изменилась из-за его любви к русскому языку. Он вышел на по­иски сокровищ этого языка, как герои его “Корабельной чащи” шли на поиски далекой, почти сказочной, корабельной рощи» [65, с. 7].

О каких сокровищах языка могла идти речь? Совершенно очевид­но, что таковыми Пришвин считал формы народной речи, во многом уходящие из речевого обихода городской культуры и из новейшей ли­тературы в 1910–1920-х гг., но хорошо сохранившие себя на Русском Севере и, по мнению Пришвина, хорошо приспособленные для фор­мирования художественной образности, уже запечатленной в устном народном творчестве. Поэтому первые книги Пришвина, во многом носившие этнографический характер, вырастали из собирания им сказаний Русского Севера. Приверженность народному, в первую оче­редь крестьянскому языку, любовь к сказовой форме, что полностью соответствовало мифологическому образу мышления Пришвина, уме­ющего в были увидеть волшебную сказку, сохранили себя не только в ранних рассказах и повестях, но стали неотъемлемой частью всего творчества Пришвина. Герои его ранних повестей и рассказов – но­сители народной культуры, обычно люди из глубинки; некоторые из них привлекли внимание писателя-путешественника своей яркой индивидуальностью, непохожестью, иногда чудаковатостью («Круто-

ярский зверь», «Радий, «Химик», «Отец Спиридон»). Тематике ран­них рассказов соответствует и характерная пришвинская интонация, ориентация на народный язык, иногда сказовая форма повествования. Фантастичность некоторых эпизодов (например, в рассказе «Бабья Лужа») говорит о близости творческого видения Пришвина к сказке. Не случайно впоследствии он назовет свою знаменитую «Корабель­ную чащу» повестью-сказкой, а «Осудареву дорогу» романом-сказкой.

Особенность пришвинского дневника, отличающего его от многих образцов этого жанра, состоит в переносе акцента с описания про­явлений окружающего мира на их осмысление, причем часто путем выстраивания параллелизма мира природы и социально-психологи­ческого мира человека. За повествованиями и описаниями, занимаю-

щими немалый объем в произведениях писателя, всегда стоит более или менее эксплицированная попытка найти причинно-следствен­ные связи, закономерности, тайны бытия. Таким образом, Пришвин остается достаточно редким примером художника-философа, язык и стиль которого не могут не нести отпечатка указанной специфики. Если творчество некоторых больших писателей пытались представить как некий непрерывный нарратив, то творчество Пришвина выглядит как непрерывное рассуждение, часто рефлексивного характера, в фор­мах художественной образности.

речи – «общения ради общения», но в отсутствие реального собесед­ника таковым становился сам автор, совместивший в себе коммуника­тора и реципиента. Поиски утешения души в общении приводят его к чувству удовлетворения от творения новой, художественной, реаль­ности. Со временем этот реципиент пришвинского коммуникативно­го акта начинает обретать черты невидимого «друга-читателя» (один из любимых пришвинских образов!), а стиль пришвинской прозы при­обретает черты «беседы», непрерывного диалога с другом-читателем, что создает особую коммуникативную напряженность его прозы. По­вествование, описание, рассуждение у Пришвина нередко прерывают­ся прямым обращением к читателю как со-делателю. Отсюда и своего рода парадокс знаменитого пришвинского дневника, записи которого превратились в миниатюры, составившие целые художественные про­изведения – «Времена года», «Лесная капель», «Глаза земли»: дневник как сугубо личная интимная форма записи превращается в открытый диалог с массовым читателем. Пришвинское творчество как нельзя лучше иллюстрирует и концепцию М. Бахтина об имманентной ди­алогичности феномена речи в ее активно-ответной форме, и лотма­новскую идею автокоммуникации. «Случай, когда субъект передает сообщение самому себе, то есть тому, кому оно уже и так известно, представляется парадоксальным, – пишет Ю. М. Лотман. – Однако на деле он не так уж редок и в общей системе культуры играет значи­мую роль» [52, с. 164]. Более того, Лотман рассматривает случай авто­коммуникации как принципиально важный для создания художествен­ного текста. Адресант, передавая сообщение самому себе, «внутренне перестраивает свою сущность». Пришвин не может передать себе новую информацию, он заведомо знает, о чем он пишет, но при этом происходит процесс рефлексии, во-первых, и рождения текста, кото­рый приобретает художественно-обобщающие свойства – во-вторых. В автокомментарии к «Кащеевой цепи» у Пришвина содержится важ­ное замечание по поводу способности увидеть себя–писателя со сто­роны. «Бывает, что сам как писатель вчера наслаждался написанным, а когда пришел как читатель, то сгоряча разорвал рукопись и бросил ее в корзину» [87, с. 56].