Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография
.pdf
Глава 6. Символико-семиотический аспект повести-поэмы «Жень-шень»
Однако не внешний, хот и блестяще выписанный, колорит местной природы определяет главное ее содержание. Кульминацией
произведения становится эпизод, когда герой-охотник оказывается
перед дилеммой: «схватить за копытца» (читай – убить) чудесную
олениху с человечьими глазами Хуа-лу («олень-цветок») или оставить ее на свободе и любоваться ею издали, а потом поселить ее
в оленьем заповеднике? История создания оленьего заповедника,
безусловно, важна и соответствовала «генеральной линии» советской литературы, что давало возможность опубликовать повесть
в условиях официальной установки на пафос преображающего
труда, доминировавший в 1930-е г. Однако главный философский,
психологический, моральный смысл повести в принципе был уже
целиком обозначен в самом ее начале, в кульминационной сцене
страшного напряжения охотника, отказывающегося от присво-
ения ради сохранения красоты в мире и созидания. Фраза о так
и не схваченной за копытца оленихе становится впоследствии
для Пришвина принципиально ключевой и неоднократно повторяется в его дневнике. Только переборов это страстное желание,
писатель-охотник становится художником, – считает Пришвин, –
и обретает подлинную творческую свободу, вступает на путь ощущения мира как живого единства камней, растений, животных,
птиц и человека. Для лирического героя поэмы больше не существует неодушевленной и неодухотворенной природы. Переживая
это новое чувство, он пытается его осознать: «Вот скала. Из ее
бесчисленных трещин, как из слезниц, влага вытекает, собирается
крупными каплями, и кажется – скала эта вечно плачет. Не человек
это, камень; я знаю хорошо, камень не может чувствовать, но я такой человек, так душа моя переполнена, что я и камню не могу
не сочувствовать, если только вижу своими глазами, что он плачет,
как человек. На эту скалу опять я прилег, и это мое сердце билось,
а мне казалось, что у самой скалы билось сердце. Не говорите,
не говорите, знаю сам, – просто скала! Но вот как же мне нужно
было человека, что я эту скалу, как друга, понял, и она одна только
знает на свете, сколько раз я, сливаясь с ней сердцем, воскликнул:
“Охотник, охотник, зачем ты упустил ее и не схватил за копытца!”» [83, с. 23]
81
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Очевидно, что, совмещая в себе и заядлого охотника, и вдохновляемого природой художника, Пришвин неизбежно должен был
не раз пережить момент выбора: стрелять – или любоваться? В его
дневниках нередко встречаются и размышления об оправданности
охоты. Однако с годами все явственнее отход Пришвина от реальной охоты к охоте за прекрасным с пером и фотоаппаратом. В умении поймать в фотообъектив прекрасное писатель, как известно,
достиг высот мастерства не меньших, чем в искусстве словесности.
Эпизод выбора в «Женьшене» таит в себе реминисценции к событиям молодости Пришвина и метафорический заряд. Описанное событие символически восходит к отказу Пришвина от своей
невесты в давние годы молодости, когда, казалось бы, он сам беспричинно разрушил свое возможное уютное «мещанское счастье»,
счастье, за которым так упорно охотился. Впоследствии история
эта стала одной из сюжетных линий автобиографического романа
«Кащеева цепь», где герой бросается в погоню за ускользающей
от него возлюбленной, и его погоня сродни охотничьему азарту.
Пришвин будет долго переживать видимую нелепость своего отказа от той, что, наконец-то, была им настигнута и даже была готова
стать его женой, принадлежать ему. Даже много лет спустя после
расставания с невестой этот поступок будет осмысляться им заново и подчас казаться безумным. Но с годами к писателю пришло
понимание: описанное в «Кащеевой цепи» объяснение с невестой
на парижском мосту было для его героя (и для него самого) моментом истины, оно наглядно раскрыло разницу между любовью
как настоящей душевной привязанностью и разогреваемой погоней страстью. Пришвин осознал, что отказ от брака без любви
(а он повлек за собой комплекс переживаний и раздумий) привел
его (не без мучений) к творчеству, сделал писателем, философом,
психологом, научил отделять зерна от плевел. Более того, на шестьдесят восьмом (путь долог!) году жизни судьба дарит ему истинную любовь – в лице Валерии Дмитриевны Лиорко-Лебедевой.
Особенности поэтики и речевой структуры «Женьшеня» определяются рядом факторов, среди которых первым обозначим наличие рассказчика – прапорщика, бывшего студента, участника
первой фазы Русско-японской войны 1904–1905 гг., который после
82
Глава 6. Символико-семиотический аспект повести-поэмы «Жень-шень»
контузии, покинув театр боевых действий, ушел пешком в Россию
и застрял на Дальнем Востоке, поселившись в фанзе у китайского
охотника за пантами и Женьшенем Лувена. Но совершенно очевидно, что за образом героя-рассказчика стоит писатель, пытающийся разрешить свои привычные проблемы, уже обозначенные
в более раннем творчестве: это диалог с одухотворенной природой,
это женская тема и, наконец, главное – как продолжение и темы
женщины в судьбе героя, и темы творчества – проблема выбора
между присвоением, за которым стоит разрушение, с одной стороны, и умением наступить на горло своей песни ради свободы
и созидания – с другой.
В отличие от других эпических произведений Пришвина
(в этом, кстати, сказывается отмеченное Горьким сильное лирическое начало, характерное для поэмы как лиро-эпики), в повестипоэме совсем мало говорящих действующих лиц: кроме главного
героя, это старик китаец Лувен. Прекрасная незнакомка, встреченная героем на берегу и ставшая в финале его женой, китайские
охотники, принесшие Лувену на хранение Корень Жизни, рабочие,
помогающие строить питомник, переселенцы – все они молчат, их
речи читатель не слышит.
Зато немалую роль играет поведение животных, которое представлено в виде кода, постоянно читаемого главным героем. Рассказчик и Лувен находятся в состоянии диалога с миром природы:
«С волнением выхожу я наутро в предрассветный час узнавать,
что же нам предсказали олени» [83, с. 54 – курсив наш. – А. С.].
Важной особенностью языковой композиции представляется
внутренняя речь героя – его мысли и чувства, переплетающиеся
с собственно повествованием, оформленным как рассказ героя
о событиях, намеренно ориентированный на слушателя. В немногочисленных диалогах с Лувеном герой-рассказчик пользуется
русско-китайским пиджином, поэтому его речевой портрет в значительной степени открывается читателю через его внутренние
монологи – размышления и умозаключения. Речь героя несет отпечаток его социально-культурной идентичности как образованного
человека, бывшего студента, призванного на войну и получившего младший офицерский чин. По сути, он остается гражданским
83
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
человеком, стремящимся как можно скорее расстаться с военной
службой. Поскольку он обозначен автором в своей военной специальности как сапер-химик, можно сделать вывод, что учился
он по естественному направлению, что вполне увязывается с его
повышенным интересом к природе. Естественно, что и здесь ощутима близость героя и автора – много занимавшегося химией в студенческие годы агронома и любителя природы Пришвина.
Но в целом язык героя-рассказчика несет отпечаток той простоты, которую, как мы отмечали уже в предыдущих главах, так
ценил Пришвин, его речь не воспринимается даже как книжное
повествование о событиях, но, скорее, несет отпечаток импровизированной устной беседы, впрочем, без элементов столь любимого Пришвиным сказового сказочно-волшебного стиля, который
в данном случае не соответствует социально-культурному портрету героя-рассказчика. Впрочем, иногда встречается лексика, отмеченная просторечием, «народным» языком («с малолетства»,
«по вольной волюшке»).
Так, например, отмечая «родственное внимание» Лувена к живому миру вокруг, герой строит фразу в рамках устного разговорного словесного ряда, без налета столь не любимой Пришвиным
«литературности»: «Особенно нравилось мне, что это не было
у Лувена как-нибудь из-за чего-нибудь или навязывалось другим
как хорошая жизнь, ни о каких примерах он не думал, а так всё
само из него выходило» [83, с. 42]. Одним из признаков разговорной речи в этом отрывке является избегание подбора точных
слов-референтов, которые легко заменяются в быстром потоке
разговорной речи неопределенными местоименными наречиями
(«как-нибудь из-за чего-нибудь»), понятными благодаря контексту. Так же строится и целиком контекстуально обусловленное
предложение «а так всё само из него выходило» с наречием «так»
и местоимением «всё». Вместо характерного для книжной речи
словосочетания «получалось естественным образом» рассказчик
прибегает к разговорному обороту «само из него выходило».
Еще один пример разговорного стиля в построении фразы: «И так
все до одной птицы были видом точно, как наши, сразу узнаешь ,
а что-нибудь одно маленькое в них так – и не так» [83, с. 41].
84
Глава 6. Символико-семиотический аспект повести-поэмы «Жень-шень»
Собираясь поведать об обретении новой любви, рассказчик прибегает к следующей вводной фразе, сразу переводящей
текст в дискурс задушевного разговора с читателем: «Я не хотел бы раскрывать, но если уж говорить, то говорить до конца»
[83, с. 77].
Лувен обладает весьма ограниченным запасом русских слов,
поэтому краткие диалоги героев, состоящие из минимально необходимых фраз, проговариваются на своеобразном русско-китайском пиджине, которому обучается герой-рассказчик по мере
общения с Лувеном. Один из примеров поиска героями общего
языка находим в следующем эпизоде.
– Лувен, – спросил я, – была ли у тебя когда-ни-
будь женщина?
– Моя не понимай, – отвечает Лувен.
– Одно солнце, – говорю я.
И делаю отрицательный жест. Это значит – одни
сутки я отбрасываю, и получается вчера. А два пальца значит – вчера нас было двое. Вот один палец:
я показываю на себя.
– Я сегодня один.
И – показывая в ту сторону, куда ушел пароход:
– Там женщина!
– Мадама! – радостно воскликнул Лувен.
Он понял: моя женщина у него значит «мадама».
И показал: голова лежит с закрытыми глазами.
– Спи-спи, мадама!
Значит, его мадама давно умерла [83, с. 22].
Один из членов синонимического ряда, относящегося к женщине (просторечное «мадама»), усвоен китайцем и становится
обозначением жены. В дневнике Пришвина дальневосточного
периода находим запись, передающую в прямой речи рассказ одного из местных жителей о приготовлении женьшеневой настойки с имитацией речи китайца: «Наливай в рюмочку водки, много
нальешь – кровь из носу пойдет, налей поменьше, и в глазах станет так чисто, тебе захочется к твоей мадаме» [75, с. 409].
85
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Естественно, при общении героя с китайцем активно помогает
жестовая коммуникация:
– Пропал-пропал голова! – сказал я.
– Голова не нада, – ответил Лувен,– пропал голова,
вот где голова.
Он показал на сердце, и стало понятно, что в поисках корня жизни надо идти с чистой совестью и никогда не оглядываться назад, в ту сторону, где все
уже измято и растоптано. А если чистая совесть есть,
то никакой завал не испортит пути [83, с. 31].
Некоторые слова из формируемого таким образом словаря
основаны на фонетической адаптации русских слов китайцами:
«машинка» означает «мошенник», «купеза» – купец и т. д. Герой
Пришвина не пытается переучивать Лувена, но, напротив, усваивает этот пиджин. Одним из ключевых слов в деле добывания
пантов, собирания женьшеня и трав является в этом языке слово
«лекарство». Герой-рассказчик вначале воспринимает его бук-
вально, но потом оказывается, что путем метонимического переосмысления значения так называют здесь деньги.
Этот пиджин придает этнографический колорит и достоверность, непосредственность художественному тексту, поскольку
автор выстраивает монологи Лувена так, чтобы читатель легко
мог догадаться вместе с героем о смысле высказывания. Пришвин
при работе над повестью, как всегда, активно пользуется своими
записями из дальневосточного дневника. Так, первое знакомство
героя-рассказчика с Лувеном, а заодно – с манчжурским пиджином происходит на тропе, приведшей его к вырезанной на коре
дерева надписи: «Твоя ходи нельзя, чики-чики будет!» [83, с. 8].
Но в дневниковой записи от сентября 1931 г. читаем о реально
виденном: «Падь – на дереве написано: “Не ходи – чики будет”»
[75, с. 489].
Вот пример характерного диалога, построенного совершенно
не по правилам русского языка, но вполне понятного читателю:
– Лувен, твоя понимай всего много. Скажи мне,
болен я или здоров?
86
Глава 6. Символико-семиотический аспект повести-поэмы «Жень-шень»
– Всякий люди, – ответил Лувен, – есть здоровый
люди и больной люди за один раз [83, с. 25].
Еще одна характерная черта, знакомая многим россиянам
по речи живших в России в пришвинскую эпоху китайцев, – повторы глагольных форм в повелительном наклонении для обозначения довольно широкого круга понятий, даже не всегда для обозначения действий (гуляй-гуляй, ходи-ходи, люби-люби…), но иногда
и состояний (живи-живи – живой, спи-спи – умерший). Это же
явление характерно для наречий (мало-мало, хоросё-хоросё). Переходя от прямой речи Лувена к речи рассказчика, автор сохраняет
в последней характерные особенности речи китайца, но, включив
их в нейтральный повествовательный контекст, делает понятным
читателю:
– Это панты гуляй-гуляй,– сказал Лувен,– и многа
стоят лекарства.
Как и особенно ценный женьшень, гуляй-панты,
нарастая в цене, обойдут много разных рук, разных
«купеза», пока, наконец, самый богатый и ловкий «машинка» не принесет их к самому сильному мандарину,
незаметно сунет их в левый широкий рукав, а правой
рукой мандарин сделает для купезы какое-то приятное
дело [83, с. 39].
Иногда эти искаженные слова относятся к вновь образуемым
понятиям, если за ними в подтексте ощутимы новые смыслы. Так
обыгрывается слово «Арсея» в диалоге знакомства героя с Лувеном, показавшим на запад и произнесшим это слово:
Я понял сразу его и ответил:
– Да, я из России.
– А где твоя Арсея? – спросил он.
– Моя Арсея, – сказал я, – Москва. А где твоя?
Он ответил:
– Моя Арсея Шанхай.
Конечно, так пришлось и сошлось в нашем языке
«моя по твоя» совершенно случайно, что и у него, ки-
87
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
тайца, и у меня, русского, была как будто общая родина Арсея, но потом, через много лет, я эту Арсею стал
понимать здесь, у ручья, с его разговорами и считать
просто случайностью, что когда-то Арсея Лувена была
в Шанхае, а моя Арсея в Москве... [83, с. 9].
То есть, благодаря авторскому уточнению, за Арсеей в итоге
кроется уже не искаженное «Россия», а нечто иное – то ли Манчжурия, то ли, скорее, некая общая земля в распадке Чики-чики,
входившем в падь Зусухэ, и породнившая русского и китайца.
Лувен зовет героя «капитаном», и тот рассуждает о причинах
этого, пытаясь посмотреть на это слово глазами китайца: то ли капитан – это носитель цивилизации, то ли человек, совершающий
открытия, то ли еще что-то. Либо здесь имеет место паронимия
и в сознании китайцев это слово связано с «капиталом»? «Я хотел бы знать точно, – рассуждает герой-рссказчик, – какого именно происхождения моя капитанская власть. Является ли эта власть
частью силы капитана всего мира Европы, имевшей уже довольно
давно над всеми странами превосходства счета, записи и действия,
или я стал капитаном в глазах китайцев просто за одно то, что я, белый, в их глазах являюсь деятелем капитана-капитала...» [83, с. 51].
Авторских подстраничных примечаний в повести очень мало,
они касаются лишь некоторых специальных названий из дальневосточных реалий, существующих на местном диалекте или примечаний научного характера. Тем не менее рассказ героя отмечен
немногими вкраплениями научной терминологии из области естественных наук, видовых обозначений флоры и фауны, географических, охотничьих терминов. Их автор выделяет в тексте курсивом,
объясняя значение их контекстуально или, редко, в примечаниях
(ходовая коза, ланка, саёк, щека, распадок, гон, пантовка, отстои).
Пришвин тем самым не хочет отвлекать читателя от художественного текста, который должен сам по себе создавать возможности
для прочтения языковых и культурных кодов.
Не только животные, но и сама неодушевленная природа у Пришвина одушевляется, и звуки ее воспринимаются героем как осмысленные голоса: «И еще тут где-то ручей бежит, тоже, кажется,
88
Глава 6. Символико-семиотический аспект повести-поэмы «Жень-шень»
молча; но если ход спокойной мысли от какого-нибудь нечаянного
воспоминания оборвется и невозможное желание кому-то близкому
что-то сказать вырве тся даже сильно сдержанным стоном, то вдруг
из этого ручья, бегущего, вероятно, по камням, быстро вырвется:
“Говорите, говорите, говорите”» [83, с. 33]; «Страшно замолкла тайга в своем ужасном вопросе: тигр или человек?» [83, с. 44].
Но обязательный для всего пришвинского творчества прием
олицетворения природы, выражающийся в многочисленных сравнениях, метафорах, аналогиях, уподобляющих животных, птиц,
растения и даже камни (например, «камень-сердце», который может биться и плакать) человеку, дополняется обратной аналогией,
когда полюбивший оленей человек уподобляет себя этому зверю: «Каждый год непременно той туманной весной, когда олени
сбрасывают свои старые, отмершие костяные рога, у меня тоже,
как у оленей, происходит какое-то обновление» [83, с. 77]. Все эти
приемы подчинены пришвинской идее выражения единства человека и всего окружающего мира. В дальневосточном дневнике, наблюдая жизнь тайги, Пришвин делает себе заметку: «Изобразить
анимизм по примеру Журавлиной Родины
5
: родств. внимание Лу-
вена» [75, с. 531].
Однако следует отметить, что, в отличие от произведений Пришвина, построенных на основе производных от его знаменитого
дневника миниатюр или включающих в себя этот микрожанр, –
в «Женьшене» мы практически не встречаем развернутых и обильно насыщенных метафорических описаний природы, перед которыми в восхищении замирает автор. Здесь, в сравнении с другими
произведениями, меньше рефлексии, обычно выраженной у Пришвина в подробной передаче хода мысли с логическими умозаключениями. Стиль рассказчика в «Женьшене» более деловит, поскольку перед нами герой-рассказчик представлен как активный
деятель, непрерывно вовлеченный в ту или иную работу. Кроме
того, он активно общается не столько со статичным миром растений, сколько с динамичным миром животных, что придает и самому рассказу дополнительную динамику с большим количеством
5
«Журавлиная родина» – сочинение Пришвина в необычном жанре очерка, призванного раскрыть
читателю сам механизм написания, открыв дверь в творческую лабораторию писателя.
89
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
глагольных форм, передающих постоянное движение героев и животных.
Приведем весьма типичный пример такого повествования
из восьмой главы: «Мы до ночи работали, перетягивая свою
копченую веревку из лиан поперек переузинки. Утром, прячась
за камнями, мы дождались часа, когда олени с пастбищ переходят
на свои родные тенистые места в распадках, и увидели, как оленьцветок спокойно шла к выходу по оленьей тропе на скале. Вчера
мы той тропой ходили на мыс, чтобы срубить себе для столбиков
одну пинию» [83, с. 42]. Три предложения содержат девять глагольных форм, главным образом передающих движение. Описания природы в «Женьшене», конечно, есть, но даны они достаточно лаконично, в отличие от привычной пришвинской манеры:
«Мелколиственный клен запылал, светло-красный, зажелтели
огромные смелые листья маньчжурских ореховых деревьев» [83,
с. 45]; «Невидимо в тумане расплывается и разбегается ручьями
снег на горах» [83, с. 59].
Занимаясь анализом стилистики «Женьшеня», небезынтересно
обратиться к дальневосточной прозе В. К. Арсеньева, под впечатлением книг которого находился Пришвин во время работы
над своей повестью-поэмой. Арсеньев путешествовал на Дальнем
Востоке в 1906–1910 гг. За прошедшую с тех пор четверть века
природа края практически не изменилась, что с удовлетворением
отмечал Пришвин в своих записях, прибывая во Владивосток летом 1931 г.: «Хотя в Уссурийской долине после железной дороги
все сильно переменилось, но не надо думать, что со времени экспедиции Арсеньева природа сколько-нибудь переменилась в самых
дебрях хребта Сихотэ-Алинь» [75, с. 401].
Арсеньев пишет именно таким «деловым» стилем, без изысков.
Его текст не любит сложных синтаксических конструкций, и повествовательные, и описательные пассажи строятся главным образом из простых предложений. Приведем типичные образцы этой
прозы, на которой также, как и у Пришвина, лежит отпечаток дневника, однако дневниковая форма здесь традиционна, она лишена
художественных изысков с всевозможными тропами и фигурами
в описании и пришвинских рефлексий-рассуждений. Вот типич-
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]