Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография

Попытка коммуникативно-риторического подхода к исследо­ванию текстов изящной словесности находит благодатную почву при исследовании наследия Пришвина. Во-первых, Пришвин – пи­сатель, постоянно подчеркивающий особенность своего творчест­ва как непосредственного разговора с «другом-читателем». Во-вто- рых, во многих его произведениях граница между публицистикой и беллетристикой видится довольно размытой в силу своеобразно­го индивидуального творческого метода, в основе которого – фи­лософская рефлексия в форме ежедневной дневниковой записи. Впрочем, даже рассуждая о беллетристике в целом, Умберто Эко справедливо подметил, что «в литературе отсылки к конкретным фактам настоящего мира так тесно сцеплены с вымыслом, а эле-

Рассказ «Москва-река» удобно рассмотреть как своего рода попытку автора убедить читателя (сфера риторики) средствами художественного слова (сфера поэтики). Притом что Пришвин известен не как урбанист, а, напротив, как поэт русского леса, можно попробовать применить к его прозе разработанный когда­то Н. П. Анциферовым метод выявления «души места» в художе­ственной литературе не на традиционном для этого ученого го­родском материале, а на материале сельском. Очень важно и то, что за образами отдельных уголков среднерусской природы и на­селяющих ее людей, животных, птиц, растений у Пришвина вы­растает образ всей России как Родины, образ критически важный для его творчества в целом.

ренному Творцом окружающему миру. В отличие от многих при­родоведов, фенологов, этнографов, бытописателей, Пришвин пре­бывает не просто в роли наблюдателя окружающего мира, пусть даже очень внимательного наблюдателя, но в состоянии постоян­ного диалога с природой, диалога как образа мышления и позна­ния мира.

Но вместо того, чтобы отдавать свои мысли и чувства вымышлен­ному лицу, я отдаю их тому краю, который меня интересует, и так получается край как живое существо. Я полагаю, что этот простой прием не изменит мне и теперь, и, описывая моменты встречи моей с краем, я получу картину, которую невозможно получить, складывая вместе работы ученых, исследующих край в области своей специальности. И потому я свое место в экспедиции зани­маю по праву наравне с учеными-специалистами» [86, с. 228 – кур­сив автора. – А. С.].

формой организации текста. «Писатель не всегда пишет, а иногда как бы записывает устную беседу, создавая иллюзию живой им­провизации. Так явилась проблема “сказа”», – заметил по этому поводу В. В. Виноградов [28, с. 42].

творческого вдохновения. Но что более всего важно – образ этой местности представлен Пришвиным как образ всей России-Роди­ны. И тогда рассказ есть выражение пришвинского объяснения в любви Родине-матери, которое ему нужно непременно донести до читателя как своего собрата, как частицы Родины. В дневни­ке 14 декабря 1949 г. писатель фиксирует: «Рассказ “Москва-река” отправлен в редакцию, и мне кажется, я написал его хорошо, т.е. без всяких претензий, почти как простолюдин, хранящий неведо­мые себе самому в душе сокровища жизни» [80, с. 673].

мер из диалога (курсивом нами выделены характерные глагольные формы): «Вот бы и вы тоже присели к нам, дорогой читатель, и по- слушали, о чем мы говорим, и догадывались бы, о чем мы молчим»; «Если же вы захватите с собой книжку и запишете наши слова, то эти слова потом у вас дома непременно обернулись бы в вол­шебную сказку»; «Глядите, вон там, где мы когда-то резали пру­тики ивы, чтобы из них себе для грибов корзинку сплести, теперь от всего богатства береговых зарослей корзиночной ивы торчит одна-единственная ивинка» [91, с. 324–325]. Обращает на себя внимание и мысль рассказчика о том, что записанные собесед­ником слова обещают обернуться «волшебной сказкой» – «сказ» и «сказка» в культуре слова идут рука об руку.

Пришвин приводит описание разлива как рождение «прекра­сной сказки», которую вместе пишут глядящие на ледоход дунин­цы и приглашают к сотворчеству читателя. Главное в поэтике рас­сказа, делающего его именно рассказом, а не публицистическим очерком, – это художественная образность, делегированное авто-

ром рассказчику и героям умение воспринимать окружающий мир эстетически и умение живописать словом.

Эффект непосредственности, «задушевности» в общении рас­сказчика и читателя создается и формами эмоциональной экспрес­сии: текст поражает обилием риторических восклицательных предложений – и в диалогах героев, и в повествовании рассказ­чика. Мы насчитали 32 восклицательных предложения (включая реплики диалогов) на пяти страницах книжного текста, в которых уместилась «Москва-река». Кстати, восклицанием завершается и сам рассказ в целом. Восхищенный взгляд рассказчика видит окружающее в обостренно ярком свете: «Сколько льдин, больших и малых, прошло, пока размякла твердокаменная черная смола в котле! Сколько споров прошло между льдинами, сколько из них налезло на берег, беззаконниц, осужденных под лучами вешнего солнца капля по капле изнывать на сухом берегу! И сколько ве­личавых, достойных, уверенных льдин прошло, пока огненные ручейки растопленной и зажженной смолы обегали все планочки лодки и оставляли за собой черный, блестящий, медленно осты­вающий смоляной след!» [91, с. 326]. Как видим, в приведенном пассаже ритмичность и экспрессивность прозы усиливаются ри­торическими приемами параллелизма с анафорой (при этом логи­ческое ударение переносится на местоимение «сколько» в значе­нии «много»), а также повторяющимися речевыми конструкциями (восклицательные предложения, цепочки однородных определе­ний), создающими эффект амплификации. Нельзя не отметить при этом, что прием параллелизма как таковой в целом характерен для творчества Пришвина, остро ощущающего созвучие многих процессов в мире человека и природы.

Особенный сказовый ритм создается цепочкой однородных конструкций, соединенных характерным для сказового слове­сного ряда союзом «да». Вместо более нейтральной конструк­ции с определительными местоимениями типа «одним на службу нужно идти, другим в колхоз...» употребляется более характер­ная для сказа конструкция с формой дательного падежа лично­го местоимения (кому): «Но долго сидеть не приходится: кому на службу идти, кому печку топить, кому в колхоз на работу,