Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография

Пришвина привлекают не только и не столько даже традицион­ные для жанра путешествий примеры диалектных и просторечных форм, проявляемых в речи героев из народа на различных языковых уровнях: фонетическом, грамматическом, лексико-фразеологиче­ском, но яркая образность, создаваемая применением поэтических приемов. Вот характерный рассказ рыбака о причинах популяр­ности имени Николая Чудотворца в наименовании судов, рисую­щих в эмоционально-экспрессивных тонах страшную и величест­венную картину океанского шторма: «А вот потому “Николаем” называем, что, как выйдешь в окиян, да поднимется погодушка, да зачнут как взводни (волны) горами ходить, так тут и станешь поминать Николу Угодника, тут и примешься его за бока грызть, а потому и называется “Святой Николай”. Поезжай, попробуй, и ты вспомнишь, небось забыл» [85, с. 288]. Здесь снова в скоб­ках дан авторский перевод диалектизма взводни; употреблены просторечные формы окиян, небось, зачнут – в смысле «начнут»; уменьшительно-ласкательная форма погодушка в обратно-ирони­ческом значении бушующей стихии. Грамматика характеризуется употреблением анафорически оформленных соподчиненных при­даточных предложений с союзом «да», в поэтико-риторическом аспекте образующих фигуру градации (нагнетания). Рыбак своим рассказом отвечает на вопрос рассказчика, но его речь не только носит информирующий характер, но также тяготеет к речевому микрожанру поучения, что получает выражение в симметричной конструкции (риторическая фигура «окружения»), когда главное предложение «а вот потому “Николаем” называем» начинает фразу и повторно завершает ее, анафорически начинаясь с того же причинного союза «потому» – «а потому и называется». Отметим также характерную для народной речи метафору «за бока грызть».

сать Вам подробно, фотографически точно». Действительно, пове­ствование и описание общей картины путешествия разрываются сиюминутной фиксацией события: «Я не дописал фразу и забыл. Купцы потребовали, чтобы я убрал свою чернильницу, и предло­жили вместе с ними пить чай» [85, с. 247].

Поиски чудесного, волшебного и неведомого вставшим на путь литературного творчества Пришвиным приводят его в годы, по­следовавшие за выходом первых двух очерковых книг, к изучению и художественному осмыслению русского сектантства и старо­обрядчества, причем работа продолжается отчасти все в том же очерковом жанре. В 1909 г. в «Русской мысли» начинается публи­кация фрагментов будущей книги очерков с характерным назва­нием «У стен града невидимого»

Повесть «Мирская чаша. 19-й год XX века» представляется одним из наиболее интересных произведений Пришвина с точки зрения разнообразия стилистических средств и поэтико-риториче­ских приемов. Краткая история ее создания такова. Пережив тяго­ты революции и Гражданской войны, Пришвин с июня 1920 г. осел на родине своей жены, на Смоленщине, где работал сельским учи­телем, иначе – школьным работником – «шкрабом», как это назы­валось тогда. Там он создает повесть, первоначально получившую весьма символичное название «Раб обезьяний», а позднее ставшую известной читателю как «Мирская чаша...». Повесть носит автоби­ографический характер, рисуя картины жизни смоленской деревни пореволюционных лет и жизни самого Пришвина, однако очевидно, что перед нами не документальное, а в высшей степени художест­венное произведение, исполненное символической образности, под­текстов и допускающее тем самым неоднозначное прочтение смы­слов. Революция означала для Пришвина крах собственных надежд, когда он, вернувшись в родовое гнездо под Ельцом и получив свою долю от родственников при разделе материнской усадьбы (что дава­ло надежду заняться там честным трудом), вдруг оказывается изгнан крестьянами, воспринимающими его, выходца из мещанско-купече­ского сословия, как «класс» чуждый и подлежащий выселению.