Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография

Мих. Легкобытов сказал Блоку: “Поймите Ал. Ал., что мы здесь представляем из себя кипящий чан, в котором все мы со своими штанами и юбками сварились в единое существо. Бросьтесь вы в наш чан, и мы воскресим вас вождем народа”» [82, с. 258].

и издателями многих произведений писателя Л. А. Рязановой и Я. З. Гришиной.

роман в автобиографический…» [87, с. 100]. А значит, дистанция между автором и повествователем минимизирована.

лем, если даже не участником (что нередко бывает у детей) сцени­ческого или экранного действа.

Типичной коммуникативной формой пришвинской прозы, по­лучившей отражение в романе, является прием апострофы, прямое обращение к другу-читателю, чаще в начале глав, иногда непосред­ственно по тексту. Очевидно, что это способствует сокращению коммуникативной дистанции между автором и читателем, создавая атмосферу доверительности, беседы или письма и будучи в стили­стическом отношении оформлено через разговорный или эпистоляр­ный словесный ряд: «Друг мой, только теперь, когда умерли почти

речи персонажа, что сокращает дистанцию между читателем и геро­ем. «В достаточно явном виде эта авторская обработка чужого слова представлена в том случае, когда передаются чувства и мысли героя, причем угадывается характерный для этого героя текст, но при этом речь о герое ведется в третьем лице» [11 8, с. 76]. Этот прием видит­ся нам отличительной чертой многих произведений пришвинской прозы и, в частности, многократно реализован в «Кащеевой цепи». В приведенной фразе на субъективацию в сторону плана персонажа указывает не только упоминание страшного гусака, напугавшего Ку­рымушку (предыдущий эпизод в тексте романа), но сама конструк­ция предложения, характерная для детской сказовой эмоциональной речи: вместо нейтрального порядка слов («у Курымушки есть тайна») происходит мена темы и ремы, сказуемое ставится на первое место («Есть тайна у Курымушки»), что придает фразе характер сказового зачина и усиливает фразовое ударение на слове «тайна». Присоеди­нительная конструкция «и такая страшная» усиливает эмфатичность высказывания. Предложение «так лучше съел бы в пшенице кровавый гусак» в силу своей эллиптичности – отсутствует указание на объект (кого должен съесть гусак?) – передает ощущения самого мальчика, но никак не мнение повествователя и продолжает размышления Ку­рымушки о страшном гусаке из текста концовки предыдущей главы.

тут есть всяких романов» несет очевидный отпечаток разговор­ной речи.

Четвертое звено первой книги романа стилистически отлича­ется от предыдущих, поскольку здесь объективация повествова­ния в лице дистанцированного и от читателя, и от личных отно­шений со своими героями повествователя достигает максимума. В главе «Золотая книга» и в следующей за ней главе «Соловьи» героями повествования являются родственники Алпатова, образа его самого здесь нет. И теперь уже не изнутри ситуации, а извне, и без ставшей привычной экспрессии, максимально отстраненно, ведется рассказ о событиях: «Вскоре после Пасхи Мария Ивановна получила письмо из Сибири от младшего сына Михаила, что гим­назию он кончает, но служить у дяди, как раньше думал, не хочет, а поступит в политехникум и сделается инженером» [87, с. 153]. Словесный ряд здесь нейтрально-повествовательный, подчеркну­то «авторский». В терминах нарратологии Ж. Женнета мы имеем пример гетеродиегетического нарративного типа

слов, независимо от того, какими членами предложения они явля­ются и какую грамматическую роль играют: хорошо умел улыбать-

сделать против экономической необходимости…» и т. п. Ефим

выступает в роли наставника главного героя, и речь его в их диа­логах с точки зрения риторического дискурса носит эпидейктиче­ский, аргументирующий и агитирующий характер. Цель речевого воздействия – изменить мировоззрение Алпатова, привить ему правильные, с точки зрения Ефима, взгляды на мир.

Одной из наиболее характерных композиционно-речевых осо­бенностей пришвинской стилистики является начало глав, вы­строенное как предшествующее собственно повествованию или, напротив, помещенное в концовку рассуждение-обобщение фило­софского характера. Так начинаются главы многих его произведе­ний, повторяя собой один из устойчивых форматов пришвинской дневниковой записи, которые, как уже отмечалось, нередко в итоге складывались у Пришвина в сборники миниатюр. При этом тако­го рода фрагменты пришвинского текста естественно включают в себя приемы аналогии, фигуры параллелизма, олицетворения, так или иначе связанные с его излюбленной диадой человек–при­рода. Так и в «Кащеевой цепи» подобного рода признаки нередко отмечают собой начало глав: «Нет, блудные дети не виноваты в из­мене родному гнезду, нет измены, а в перемене чувства нельзя ви­нить никого: не от своей же воли переменяются снега весны све-

та на разливы, и когда волны спадут, сами собой зеленеют луга, и потом начинается весна человека» («Цвет и крест») [87, с. 203]; «Всегда, если самого внезапно схватит сильная боль, вдруг откры­вается слух на боль у других людей. В их словах слышится шо­рох, будто это не слова, а в замерзающей реке быстро бегущая вода шелестит тонкими, острыми льдинками заберегов. И забывается время в природе. Широко открываются глаза, спрашивая, весна это или осень, весенний мороз-утренник схватывает прибережную воду или кончает привольное житье всей твари кузнец-зазимок? Ум ничего не может ответить...» («Красное солнце») [87, с. 427].