Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография
.pdf
Глава 4. Повесть «Мирская чаша. 19-й год XX века» как образец орнаментальной прозы
Повесть начинается с традиционной пришвинской темы природы, но природа здесь – страдающая от социально-технократической катастрофы, от разрушения, которое несет опьяненная «свободой» революционизированная масса и новая власть. Приведем
фрагмент этих авторских рассуждений, обратив внимание, что слово «свобода» автором выделено: «Много пришлось перенести горя
за леса, красу и гордость нашего края. Бывало, бродишь по этим
лесам – какая могучая тишина, какая богатая пустыня! Так хорошо, только страшно думать, что через сто – сто! – лет эти немые
богатства русской земли будут вскрыты, везде будут рельсы, трубы, заборы, фермы – страх за сто лет! И что же оказалось: при одном слове свобода миллионы людей бросились рубить себе новый
крест – мало раньше страдали! В год-два леса были так исковерканы, завалены сучьями, макушками, что трава и цветы не выросли,
и за грибами, за ягодой стало невозможно пройти, озера опустели,
всю рыбу повыловили и заглушили солдаты бомбами, птицы кудато разлетелись, или их поели лисицы?» [89, с. 583–584].
Парадокс пришвинской повести, не перестающий удивлять
до сих пор, состоит в том, что Пришвин, демонстрируя неприязнь к революции и пародируя новую российскую действительность, был убежден в возможности опубликования «Мирской
чаши», да еще под первоначальным названием «Раб обезьяний»,
в советской печати. В 1922 г. он предлагает повесть А. К. Воронскому в журнал «Красная новь», параллельно ведя переписку с Б. А. Пильняком, где оба писателя проводят сравнительный анализ «Раба обезьяньего» и романа Пильняка «Голый год»,
без прикрас рисующего ужасы революционных лет (роман Пильняка в итоге был издан в Берлине в 1922 г.). После естественного отказа Воронского печатать явно непроходную по цензурным
со ображениям повесть Пришвин идет дальше и отправляет свою
вещь для дальнейшего продвижения в печать на отзыв Л. Д. Троцкому. Текст письма сохранился в дневниковой записи Пришвина
от 24 августа 1922 г. Приведем его здесь с небольшими сокращениями, оставляя наиболее интересные в стилистическом отношении места поскольку стиль письма сам по себе поражает
своеобразной вычурностью лексико-фразеологического и грам-
41
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
матического строя: «Уважаемый Лев Давыдович, обращаюсь
к Вам с большой просьбой прочитать посылаемую Вам при этом
письме мою повесть “Раб обезьяний”. Я хотел ее поместить в альманахе “Круг”, но из беседы с т. Воронским выяснилось, что едва
ли цензура ее разрешит, т. к. повесть выходит за пределы данных им обычных инструкций. За границей я ее печатать не хочу,
так как в той обстановке она будет неверно понята и весь смысл
моего упорного безвыездного тяжкого бытия среди русского народа пропадет. Словом, вещь художественно-правдивая попадет
в политику и контрреволюцию. Откладывать и сидеть мышью
в ожидании лучших настроений – не могу больше. Вот я и выдумал обратиться к Вашему мужеству, да, советская власть должна
иметь мужество дать существование целомудренно-эстетической повести, хотя бы она и колола глаза. [Далее зачеркнуто]:
А я лично чувствовал бы свои руки развязанными и, освобожденный, может быть, написал бы и не такие горькие и тяжкие вещи.
Впрочем, мне кажется, я ломлюсь в открытую дверь. Подумайте,
сколько картин русской жизни, изображенных за границей, потеряют свой политический аромат, если здесь у нас, в госуд. издательстве скажут моей повести: “Да, так было в 19-м году”. Сознаю, что индивидуальность есть дом личности, верю, что будет
на Земле (или на другой планете) время, когда все эти особняки
личности будут сломаны, и она будет едино проявляться (как говорят, “в коллективе”), но сейчас без этого домика проявиться невозможно художнику, и весь мой грех в том, что я в этой повести
выступаю индивидуально. Ну, да это Вы сами увидите и поймете.
Не смею просить Вас о скором ответе, но сейчас меня задерживает в Москве только судьба моей повести. Примите привет моей
блуждающей души. Михаил Пришвин» [73, с. 260–261].
Стиль письма заставляет предположить, что автор его или обладает оригинальным образом мышления, нашедшим выражение
в слоге, или хочет казаться оригинальным, поскольку этот стиль
отчасти может быть охарактеризован как своего рода «заумь». Не
совсем ясно значение сложного прилагательного «художественноправдивая», возможно, Пришвин имеет в виду типичность или жизнеподобие изображаемого, еще более заумным выглядит словосо-
42
Глава 4. Повесть «Мирская чаша. 19-й год XX века» как образец орнаментальной прозы
четание «целомудренно-эстетическая повесть», которой советская
власть «должна иметь мужество дать существование». Последняя
фраза по типу речи оформлена в рамках ораторско-агитационного
дискурса с использованием отмеченного канцелярским стилем советской пореволюционной эпохи словосочетания «дать существование». За эмоциональной экспрессией скрывается некоторая доля
раздраженности и обиды автора, прибегающего к образно-выразительным средствам разговорной речи, несущей оттенок публицистического стиля, с устойчивыми образными фразеологизмами «си-
деть мышью», «колоть глаза» (от пословицы «правда глаза колет»),
«ломиться в открытую дверь». Пришвин смело оперирует автор-
скими эпитетами и словно играет усложненными метафорическими конструкциями: «политический аромат», «индивидуальность
как дом личности», «слом особняков личности».
Риторически письмо в целом представляет яркий образец аргументированно-агитирующей речи по классификации типов
речевого дискурса А. К. Михальской [58]. По предложенной
В. В. Виноградовым классификации монологической речи письмо Пришвина являет смешение «монолога убеждающей окраски»
и «монолога лирического как языковой формы изъявления эмоций» [28, с 47]. По классификации речевых жанров Т. В. Шмелевой [130] это императивный жанр, определяемый побуждением
адресата к действию (Троцкий должен дать добро на публикацию)
как доминирующей коммуникативной целью. Побудительность
подчеркнута противительной конструкцией сложносочиненного
предложения «Не смею просить Вас о скором ответе, но сейчас
меня задерживает в Москве только судьба моей повести», где
второе предложение семантически девальвирует первое: дескать,
я Вас не тороплю, но Вы все же поторопитесь! Кстати, оборот
«не смею просить» – единственный, кроме обращения «Уважаемый…», во всем письме отражает традиционный для официального эпистолярия (Троцкий Пришвину не друг и не родственник)
арсенал средств вежливости, которые по той же классификации
Шмелевой служат для формирования речевого жанра этикетного
типа. Отсутствуют даже устойчивые формы оформления подписи
адресанта, вроде «с уважением»; «искренне Ваш» и т. п. Вместо
43
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
этого Пришвин прощается оригинальной фразой «Примите при-
вет моей блуждающей души», которая, если бы не стоял за ней
признанный мастер художественного слова, могла быть воспринята как словесное штукарство.
Тем не менее очевидно, что не оригинальный стиль пришвинского эпистолярия, а содержание самой повести не позволило
Пришвину получить «добро» на публикацию в Советской России.
Через какое-то время через Воронского стала известна реакция
второго человека в государстве: «Признаю за вещью крупные художественные достоинства, но с политической точки зрения она
сплошь контрреволюционна», – сказал Троцкий [73, с. 267]. 8 сентября 1922 г. Пришвин записывает в дневнике: «Между прочим,
Пильняк – единственный, кто предвидел ответ, сказав мне: “Нечего ждать от Троцкого чего-нибудь, он ограниченный человек,
спец в своем деле, но в литературе неумный”» [73, с. 267]. Однако
из ответа Троцкого следует, что тот как раз оценил художественные достоинства повести. Тем не менее Пришвин, видимо, выглядел в глазах и Воронского, и Троцкого, и Пильняка человеком
«не от мира сего», пытающимся «продавить» в печать совершенно контрреволюционную вещь, своеобразие которой в целом тоже
в значительной степени соответствовало форме художественного
памфлета, действительно способного «колоть глаза» советской
власти. Впервые повесть под названием «Мирская чаша» частично
увидела свет в 1979 г. в журнальном варианте, полностью же была
опубликована только в 1990 г.
Как уже говорилось, в письме к Пильняку Пришвин пытается
обосновать возможность публикации «Раба обезьяньего» в советских условиях, сравнивая повесть с романом Пильняка «Голый год».
Само по себе сравнение этих вещей, представляющих революцию
и первые пореволюционные годы в России без прикрас, интересно
для исследователя отечественной истории литературы, а также стилистики. Пришвин убежден, что его вещь даже больше соответствует новой советской идеологии, чем роман Пильняка. Защиту своей
повести Пришвин выстраивает исходя из оправдания образа одного
из ключевых героев – Персюка, революционного матроса, ставшего
комиссаром и фактически управляющего целым районом от имени
44
Глава 4. Повесть «Мирская чаша. 19-й год XX века» как образец орнаментальной прозы
новой власти. Некоторые черты Персюка, возможно, действительно
могут вызвать симпатию. Вопрос, правда, упирается в то, как воспринимать авторские средства изображения комиссара: как добрый
юмор, легкую иронию или как злой сарказм?
Пришвин пишет, в частности, Пильняку, что если с точки зрения
положительного героя поместить на чаши весов Персюка и условно соответствующего ему героя романа Пильняка большевика
Архипа, то Персюк «перевесит»: «...если я поделюсь вариантом
моей повести (оставляемом дома), где прямо сказано, что “Персюк
в своих пьяных руках удержал нашу Русь от распада” (я не поместил эту смелую фразу, боясь, с одной стороны, враждебной мне
ее рассудочности, а с другой – из “не сотвори себе кумира”) [73,
с. 265]. Есть и объективные данные в пользу Персюка, – продолжает Пришвин, – в моей аудитории некоторые лица заявили, что я открыл им глаза на хорошие стороны Персюка» [73, с. 265]. Действительно, возможно и такое прочтение, когда ценой большого
насилия, ломки устоев советская власть удержала Россию от полной катастрофы, однако, на Воронского, на Троцкого и на Пильняка образ комиссара произвел однозначно контрреволюционное
впечатление, и читателю предстоит самому понять, есть ли на самом деле доля авторского восхищения полуграмотным матросом.
Или этот образ являет собою карикатуру, а общий стиль повести
выдает сатиру?
В неозаглавленном предисловии к повести, представляющем
повествование-рассуждение о судьбе России, автор предстает
как рассказчик, повествователь от первого лица, свидетель событий, о которых пойдет речь. По форме оно соответствует пришвинским ежедневным записям: «Немой стою с папироской, но все-таки молюсь в этот заутренний час, <...> немой стою и только после
записываю…» [89, с. 585].
В первой главе появляется главный герой повести, сельский
учитель Алпатов, за событиями жизни которого стоит сам Пришвин, однако речь о нем ведется в третьем лице. Повесть представляет собой очень сложное явление с точки зрения проявления
образа автора и смены субъектов повествования. Поначалу создается впечатление, что образ автора иногда являет себя в объекти-
45
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
вированном образе повествователя. Однако тут же в повести вновь
проявляется герой-рассказчик, который прямо обозначает себя
очень редко и при этом косвенно, он не назван, но он представлен
все же как участник описываемых событий, как некий сотрудник
Алпатова. Например, в следующей фразе с опущенным подлежащим: «Давно ли тут вместе с Алпатовым в тургеневской комнате
привешивал на видное место даму с белым цветком... теперь этого
уже нет ничего» [89, с. 663]. Черты Пришвина угадываются и в заезжем библиотекаре Савине, собирающем архивные ценности, и,
возможно, приведенная фраза построена как его внутренний монолог – с точностью определить трудно по причине сложности текста с точки зрения проявления образа автора. В главе «Контрибуция» снова появляется рассказ от первого лица местного жителя,
который никак прямо не назван, но сказуемое в форме глагола 1-го
лица множественного числа «засаживаем» и форма сказуемого 2-го
лица в обобщенно-личном предложении «кричишь» прямо ориентируют читающего на рассказчика – участника событий повести:
«Завалило снегами поля, без осадки пуховые горы были по сторонам дороги, встречному издали кричишь: “Делим, делим дорогу!” – и потом, потрещав грядками, поскрипев оглоблями и досыта
наругавшись при дележе, засаживаем лошадей по уши, а то и отпрягать приходится и вытаскивать сани самому» [89, с. 658].
Речь рассказчика весьма богата в стилистическом отношении,
можно предположить, что это образованный человек, но близко
связанный с народной стихией и пропитанный народной речью,
любящий художественную образность. Зная дневники Пришвина, можно смело сказать, что это и есть любимый язык Пришвина, если он дан без намеренных стилизаций. В целом текст повести настолько стилистически сложен, что представляет немалые
трудности для четкого разграничения традиционно выделяемых
проявлений образа автора (автор – повествователь – рассказчик – персонаж), он большей частью представляет собой свободное варьирование переплетающихся стилей и соответствующих
им словесных рядов. В терминах нарратологии можно говорить
о причудливом переплетении форм диегетической и недиегетической наррации в повести.
46
Глава 4. Повесть «Мирская чаша. 19-й год XX века» как образец орнаментальной прозы
Рассмотрим характерный пример описания сцены самогоноварения, которая рассказана эзоповым языком, образно, с использованием диалектной и просторечной лексики и диалогической
формы, в которой реплики включают в себя ситуативно обусловленные неполные предложения, иначе говоря, участники диалога
понимают друг друга с полуслова. Экспозиция этой миниатюры
введена через народную примету (нос чешется к выпивке), причем
рассказчик обыгрывает ее смысл, заставляя мужиков физически
почуять («нос ведет верно»), что кто-то в лесу варит самогон:
А то скажет кто-нибудь:
– Нос зачесался!
– Пора! – отвечает другой. – И у меня чешется.
Схватятся за носы, у всех до одного чешутся носы.
Нос ведет верно: пойман в обмане мужик. Суд мужику
короткий:
– Есть?
– Будет!
Гонит мужик скоро в чистик, там на берегу ручейка,
начала великой русской реки, горит огонек, над огнем
котел, из котла змей капает в чайник, из чайника –
в бутылку, в карман ее и на суд.
– Ну как вышло?
– Ублаготворил.
– Что же тебе еще надо?
– Самому губу разъело.
– Эх, борода, борода, была у мужика борода красная
и стала борода пестрая, была у быка голова, да черт ей
рога дал: ему бы головой думать, а он рогами землю
копает – бык, черт да мужик одна партия [89, с. 592].
Перифрастический оборот «великая русская река» представляет
собой книжно-публицистический речевой штамп. Однако здесь же
диалектизмы чистик (болотце), гонит как непереходная форма глагола – в диалектном значении бежит. Для создания эффекта устного рассказа и сокращения дистанции между читателем и рассказчиком используется форма употребления глагола будущего времени
47
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
в значении прошедшего регулярного – «схватятся за носы». Употребление союзной конструкции «а то» в номинативном значении
«бывает» (метатекст – в терминологии А. Вежбицкой) как вводной
части рассказа также создает эффект устного рассказывания, когда
собеседники, покончив с одной темой рассказа, обращаются к другой. Эллиптическое предложение «в карман ее и на суд» тоже являет
собой типичный пример разговорного стиля. Заключается эпизод
фразой, построенной в форме притчи.
Описание сцены танцев деревенской молодежи дано сначала через прямую речь деревенской женщины Павлинихи, целиком и полностью являющей образец просторечья: «– В одной деревне стояла
пустая изба на отлете, и замечают, как и у нас: пляс там бесовский
и музыка. Позвали священника. Брызнул батюшка святой водой:
“Да воскреснет Бог и расточатся враги его!” И раз, и два, как сказал в третий раз: “Да воскреснет Бог!” – изба и пошла оседать. Вот
и окна под землю ушли, а музыка все тпрунды, тпрунды. И крыша,
и труба – все скрылось, земля травой поросла, а ухо и по сие время
приложишь – все топоток слышен и тук-тук! – копытце о копытце
стучит. Вот и у нас так пусто место останется» [89, с. 593].
А сменяющий рассказ Павлинихи абзац выглядит следующим
образом: «К полночи со всей своей компанией подваливает весь
наспиртованный Коля Кудряш, будет он тут плясать до зари, выжимая икру у девиц» [89, с. 593]. В наибольшей степени здесь уже
угадывается речь того самого образованного, но близкого к народу
рассказчика, о котором мы говорили выше, и можно охарактеризовать такого рода речь как сказ, производящей впечатление устного
непринужденного рассказа, звучащего как бы изнутри описываемых событий, притом что источник этой речи никак не назван.
Фактически перед нами одной фразой рисуется художественный
образ, зримо передана атмосфера этой веселой ночи, что было
бы немыслимо, если бы автор прибегал лишь к нейтральной речи
объективированного повествователя. Кудряш наспиртованный,
Кудряш подваливает, Кудряш будет «выжимать икру у девиц»
вместо нейтрального «сильно выпивший», «пришел», «обнимать
девиц». Обратим внимание также на мастерский прием экспрессии. Вместо употребления однородных сказуемых «подваливает
48
Глава 4. Повесть «Мирская чаша. 19-й год XX века» как образец орнаментальной прозы
и будет плясать» в речи рассказчика описание второго действия
выделено в отдельное полное предложение, которое построено
на инверсии, с вынесением в начало связки составного глагольного сказуемого «будет» и с переносом на нее логического ударения.
Такой прием позволяет придать рассказу оценочность в виде оттенка ворчливого недовольства.
В. В. Виноградов писал об этом: «Писательское “я” не имя,
а местоимение. Следовательно, под ним можно скрыть что угодно.
Оно в состоянии покрыть формы речи, скомбинированные из конструкций разных книжных жанров и сказово-диалектических элементов. Целостная психология – писателю тоже лишнее бремя.
За художником всегда признавалось широкое право перевоплощения. В литературном маскараде писатель может свободно, на протяжении одного художественного произведения менять стилистические маски. Для этого ему нужно лишь большое и разнородное
языковое хозяйство» [28, с. 53].
Поскольку одним из ключевых персонажей, чей образ стал
камнем преткновения у читателей повести, является прибывший
в уезд для наведения революционного порядка матрос-комиссар
Персюк, обратимся специально к художественным особенностям
текста, формирующего представление о нем. При этом необходимо
иметь в виду, что степень связанного с ним обобщения и типизации доведена Пришвиным до уровня символа, ни больше, ни меньше – символа новой революционной власти.
Персюк впервые появляется в главе «Сфинкс» в качестве посетителя музея усадебного быта, где служит Алпатов: «Раз налетел
вдруг на музей самый страшный из всех комиссаров Персюк, Фомкин брат: в сумерках на выжженных лядах из пней и коряг складываются иногда такие рожи, а тут еще фуражка матросская, из-под
нее казацкий чуб – знак русской вольности, а на френче все карманы – знак европейского порядка, и в каждом кармане, кажется,
сидит по эсеру, меньшевику, кооператору, купцу, схваченных гденибудь на ходу под пьяную руку, давно забытых, еле живых там
в махорке, с оторванными пуговицами, окурками и всякой дрянью.
Персюк налетел по доносу... но захватил музей и заревел: – А кто
тут у нас идет против?» [89, с. 600].
49
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
Начало фразы «Раз налетел» выдает сказовый просторечный зачин, придающий оттенок некоей сказочной образности и фантасмагории дальнейшему тексту (то ли человек, то ли видение встает
перед Алпатовым и перед читателем). Прием аналогии рисует вместо обычного лица рожу, которая даже не может встретиться в ре-
альности, но может лишь почудиться в пугающих лесного путника
пнях и корягах. Политическая миссия комиссара блестяще обозначена в тексте приемом гиперболизации: Персюк столь велик,
что его карманы набиты фигурами противников нового порядка
вперемешку со «всякой дрянью», которой они и уподоблены сами
в глазах революционной власти. Новый революционный порядок
не будет церемониться с ними в судебном порядке: они схвачены
на ходу «под пьяную руку». И даже не на ходу, а с налету, ведь Пер-
сюк «налетел» по доносу, он мчится, подобно вихрю. Речь самого
Персюка отрывиста, он общается короткими фразами, в которых
много номинативных и неполных предложений, что отражает его
характер вечно летящего куда-то делового комиссара, постоянное
движение его доводит образ Персюка до символа революционного
вихря.
Новая реальность 1920-х гг. привела к формированию в русском
языке советского бюрократического новояза, получившего в том
числе и сатирическое отражение в произведениях М. А. Булгакова,
А. П. Платонова, Л. М. Леонова, Ильи Ильфа и Евгения Петрова. Как отмечал один из отцов отечественной социолингвистики
Е. Д. Поливанов, русский язык испытывал в те годы сильнейшее
влияние со стороны малограмотных масс, которые, активно врастали в городскую властно-управленческую среду и формировали,
по сути, новую субкультуру партийно-государственных управленцев, речь которых могла вызвать лишь насмешку со стороны носителей прежней культуры русского образованного сословия. Однако для молодых поколений она становилась своего рода языковой
модой, а кроме того, свидетельством лояльности по отношению
к новой «пролетарской» культуре и стоящей за ней идеологии. Так,
вдова М. А. Булгакова Л. Е. Белозерская с юмором вспоминала,
например: чтобы соответствовать времени, полагалось вместо утвердительной частицы «да» произносить фразу «есть такое дело»,
50
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]