Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография

отмечают взор местного старообрядца, не приемлющего наступа­ющей цивилизации.

Речь стариков в романе часто строится в рамках эпидейктиче­ского поучительного дискурса, позволяющего выделить поучение как особый речевой жанр. «По хорошему примеру люди живут, – поучает Марья Мироновна. – Польза приходит сама собой. А если без примера будешь только за пользой гоняться – ничего не выйдет полезного». Об этом же рассуждает отец Сергея Мироновича, при­чем прибегая к характерному для этого жанра приему отрицатель­ного сравнения: «Ум, Сергей, не бочонок с водой, не переставишь, не перельешь в чужую голову. Пока я жив – бери с меня пример. Живи примером, а свой ум береги» [93, с. 32].

пути одним из самых главных узлов» [93, с. 36]. «Государственное

дело», «квартира», «мы назначены», «городок», «водный путь», «узел» – фразы Сутулова почти целиком строятся на характерной

лексике носителя городской культуры и ответственного работника, как это называлось в те годы. На удивление старику Миронычу Сутулов употребляет метонимические и метафорические оборо­ты, подчас не понятные для надвоицких стариков: «Вы поймите, мы отсюда должны разговаривать по телефону с Медвежьей Го­рой, а Гора стоит на прямом проводе с Москвой» [93, с. 43].

в добре человека. Так, выздоравливая, Зуек открыл свои голубые глаза с золотой искоркой» [93, с. 26]. Мы уже отмечали в главе, по­священной анализу романа «Кащеева цепь», значимость для При­швина голубого цвета и желто-золотой точки в глазу как отражения фундаментальной небесной колористики окружающего мира. Как известно, Пришвин завещал В. Д. Пришвиной собрать «букет» его миниатюр и издать книжечку под названием «Незабудки». Сегод­ня незабудки воспринимаются уже как один из символов творчест­ва этого писателя, они образуют живой ковер в его музее-усадьбе в Дунине. Напряженный, динамично-экспрессивный стиль повест­вования в главе «Аврал» («– Аврал! – гремело по радио страшное слово»), передающий экстремальное напряжение людей в борьбе со стихией, вдруг разрывается типично-пришвинским описанием при­роды, переходящим в рассуждение и являющим образ цветка неза­будки как отражения мироздания: «Была светлая ночь, когда солнце на севере за нами подглядывает. Если бы только могло оно удив­ляться, как мы, оно бы растрогалось, увидев, как один маленький цветочек раскрыл пять голубых лепестков: эти лепестки у него были небом, а посередине все эти лепестки были связаны маленьким золо­тым солнцем. Так начиналась жизнь, порожденная солнцем, но все­таки жизнь сама по себе; не раскаленно-бездушное и такое далекое, а свое, живое солнышко на своем собственном голубом, на живом своем небе. Солнце великое не могло увидеть такой красоты: чело­век увидел ее, удивился и назвал цветок с пятью голубыми лепестка­ми и желтеньким солнышком внутри незабудкой» [93, с. 194].

Маша Уланова в диалогах с местными заражается их склон­ностью выстраивать речь на аналогах и параллелях с явлениями природы. «Ну что ж, признайся, до конца ты вырвала слугу Змия из памяти?», – спрашивает ее старая Мироновна, употребляя пе­рифраз «слуга Змия» для обозначения пьяницы Степана. «Как ска­зать... – отвечает Маша. – Я у всех на глазах работаю, и на работе все меня видят впереди. Но возьмите, к примеру, пчелу... Так вот я тоже

пчела, лечу на каждый цветок, все думаю: не он ли? Остановлюсь, и не лечу дальше: меня встречают только пустые цветы» [93, с. 48].

В то же время в ней живет человек новой формации, и анало­гии мира человека с природным миром порой строятся на обра­зах технологической цивилизации, как в данном сравнении, кото­рым она пытается ответить на вопрос Зуйка «Что такое власть»: «– Нет, нет, – засмеялась она, – я ошиблась: власть не моя, не твоя: мы с тобой, как столбы с проволокой, и власть бежит от меня к тебе, как по столбам электричество» [93, с. 53].

Наряду с портретами «государственных» людей, организаторов строительства, читатель романа знакомится с так называемыми «ка­налоармейцами», основную массу которых составляют заключен­ные, оказавшиеся вне закона по самым разным причинам и, будучи объединены в рамках маргинальной культуры лагерников, по свое­му социальному происхождению и положению на воле являющие довольно пестрый состав. Важное место отведено «бродяге» Купри­янычу, с которым свел дружбу Зуек. Куприяныч говорит загадками, иносказаниями, присказками. Приведем его диалог с Зуйком.

сывает Пришвин, – выставить его [Волкова. – А. С.] как себя (в сво­их достижениях и победах: мое сознаваемое лучшее). Переворот в душе старухи подскажет нам то, чем силен и чем побеждает Волков» [79, с. 749]. В итоговом тексте романа, в главе «Сказка о вечном рубле», автор прибегает к фигуре умолчания, заставляя Волкова вкратце пересказать Житие святого преп. Алексия челове­ка Божия, не называя его: «Так вот было раз – мальчик читал свое­му отцу о том, как юношу Алексея родители насильно женили…» [93, с. 86]. Слушавший его Рудольф тоже вспоминает услышанный в детстве «рассказ», но отвергает его как «несовременный», т. е. не­актуальный, на что получает возражение Волкова, данное в прямой речи героя, но отражающего заветную мысль автора: «Но я так по­нимаю, что, как река из рек же составляется, так и наше время сло­жилось из разных прежних времен. Слушай же терпеливо и не пе­ребивай меня: ты скоро увидишь, я все прежнее сведу к нашему времени» [93, с. 87]. Не только Волков и Рудольф воспитывались на текстах религиозной литературы: даже в речи Сутулова, предки которого тоже, как выяснилось, были старо обрядцами, проскаль­зывает аллюзия к словам Спасителя, обращенным к книжникам в эпизоде с блудницей («Кто из вас без греха, пусть первый бросит в нее камень» – Ин. 8; 7). «Работа нелегкая, – спокойно ответил Сутулов. – Вася был достойный каналоармеец, и Волкова вы все знаете: чем он плох? Если кто лучше его может – брось в него ка­мень первый и становись на его место» [93, с. 119]. Кстати, упо­минаемый персонаж Вася, Василий Веселкин, наделен именем главного героя повести-сказки «Корабельная чаща», над которой в эти же годы работает Пришвин, являя собой один из примеров ономастического «внутреннего» пришвинского интертекстуально­го ряда, куда включены, помимо Веселкина, и Алпатов, и Марья Моревна, и Курымушка, представленные в текстах различных про­изведений писателя и в его дневниках.