Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный текст Михаила Пришвина лингвостилистический аспект. Монография
.pdf
Глава 5. Роман «Кащеева цепь»: лингво-стилистические особенности повествования и речевого проявления образа автора
держит в себе ровно столько, сколько нужно для экспозиции. Второе предложение построено уже по канонам художественной речи,
и в основе формирования образа лежит любимый пришвинский
троп – олицетворение. По контрасту с первым это сложная синтаксическая конструкция, являющая собой трехкомпонентное сложносочиненное предложение с цепочками однородных сказуемых,
в котором соответственно действуют три актора (мороз, солнце,
трава), причем каждый воспринимается как живой сознательный
организм. Если «подсушивший мороз» близок языковой метафоре,
то «отделяющие пузырьки дыхания травы» представляют чисто
речевую авторскую художественную метафору, очень зримо передающую медленное пробуждение природы. Далее обнаруживает
себя сам автор, говорящий от первого лица и превращающий этот
фрагмент текста романа в лирическую миниатюру, потому что,
как признавался писатель, «если я о природе пишу, то пишу я о самом человеке в его сокровеннейших переживаниях». Самоцитирование Пришвина и вытекающая из него своеобразная внутренняя
интертекстуальность пришвинских произведений связаны с переживанием феномена брака: в «Фацелии» это миниатюра «Брачный
день», в романе это звено восьмое – «Брачный полет». В «Фацелии» лирический герой тоже мысленно возвращается к молодости
Алпатова-Пришвина, к погоне за «Прекрасной Дамой». Концовка
миниатюры построена в приподнято-торжественном, патетическом стиле, рождающем устойчивый пришвинский образ весенней
природы как брачного пира: «в этот миг все пережитые мною ве-
сны стали мне как одна весна, и вся природа явилась мне как брачный пир». Это предложение наиболее семантически нагружено,
в тексте оно выделено в отдельный абзац, после которого следует
пауза, позв оляющая глубже прочувствовать важность заключительного словосочетания в синтагме, на которое падает фразовое
ударение: «брачный полет». В грамматической структуре предложения отметим однородные обстоятельства сравнения, создающие
определенную ритмичность в восприятии текста.
Характерные для миниатюр пассажи, построенные с использованием художественно-патетического словесного ряда и в терминах речевых жанров могущие быть отнесены к исповедальной
71
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
художественной форме, также явлены читателю на страницах романа. Проанализируем следующий абзац из главы «Арфа из Швеции». «Мне все стало ясно, когда впервые мелькнуло, что, может
быть, необходимо навсегда расстаться с такой любовью, и когда
наконец дошло до такой боли, что хоть пальцем потрогай по телу –
и душа отзывается, то на другой стороне взамен этого встал великий мир моей радости, и временами оказалось возможным заменить любовь к недоступной невесте любовью к женщине-матери
и сладостную боль израсходовать в благословенном труде, где понятно, почему живет красота и радость в цветах, в полете и пении
птиц, в гибких движениях зверей и всего бытия. И только тогда,
став в ряды живых сил, творящих в настоящем из прошлого в будущее, познал я прелесть человека-ребенка в природе, и родной человек в родной стране мне при всем его горе показался прекрасным»
[87, с. 373–374]. В речевом жанре исповеди Пришвин всегда говорит о самом сокровенном, о состоянии своей души и о принципиальных выводах, сделанных им на основании в том числе того,
что стало событийной основой романа. Речевую картину такого
микрожанра характеризует большая напряженность выражения,
некоторая патетичность, фраза будто произносится автором на одном дыхании, чтобы потом в концовке было сказано о самом главном. Нельзя сказать, что пришвинский стиль в целом характеризуется склонностью к длинным предложениям с очень усложненной
грамматической структурой, однако для исповедально-художественной формы они органичны. В данном случае мы имеем дело
со сложным десятичастным предложением, включающим в себя
несколько сочинительных и подчинительных связей, причем придаточные части связаны различными формами подчинительной
связи – однородным, параллельным, последовательным подчинением. Обилие разнообразных цепочек однородных подлежащих,
сказуемых, дополнений и обстоятельств делает прозу ритмичной
и семантически насыщенной. Патетичность и торжественность
словесного ряда выражены сложной структурой фразы, а также
словосочетаниями с характерными эпитетами: «великий мир радо-
сти»; «сладостную боль израсходовать в благословенном труде»;
«познать прелесть человека-ребенка в природе».
72
Глава 5. Роман «Кащеева цепь»: лингво-стилистические особенности повествования и речевого проявления образа автора
Исповедальная речь настолько напряженно-эмоциональна, что,
желая выговориться о сокровенном, лирический герой не озадачивается порой соблюдением грамматической сочетаемости слов, допуская фигуру солецизма: «сил, творящих в настоящем из прош-
лого в будущее». Ключевые для понимания слова любовь, красота,
радость, повторяются неоднократно, семантически скрепляя со-
бой текст.
И как не раз отмечалось, в особо важных и торжественных умозаключениях у Пришвина синтагматическое ударение переносится
на последнюю синтагму, а внутри ее – на последнее слово: «и род-
ной человек в родной стране мне при всем его горе показался прекрасным». Это итог пройденного пути, итог переживаний и стра-
даний, это новая ступень понимания мира, на которую поднялся
через творчество лирический герой Пришвина.
Тема отношений героя к женщине едва ли не важнейшая в романе, и мы можем отдельно остановиться на лингвостилистических
особенностях связанных с нею текстов. «Мне вспомнилась моя
вековечная раздвоенность: позор обыкновенной любви и страх перед большой любовью», – так определил себя в дневнике 1942 г.
Пришвин [77, с. 212].
Пришвин человек весьма целомудренный, уже у 60–70-летнего
писателя в дневнике мы находим рассуждения о том, что он ощущает себя совершенным девственником, ибо девственность – состояние не физическое, но душевное. На страницах романа ему
важно передать страх юного Алпатова перед реальной женщиной и в особенности – перед женщиной, которая продает себя. Не
случайно участие Пришвина-студента в марксистском движении
1890-х гг. оказалось связано с попытками социал-демократов разгромить публичные дома в Риге. Идеал женщины для юного Алпатова-Пришвина – сказочная Марья Моревна, идеализированный
образ, постепенно вырастающий в романе из реального – из генеральской дочери «тургеневской девушки», заехавшей к Алпатовым
посмотреть свою бывшую усадьбу. Прообраз ее в реальности –
Мария Васильевна Игнатова, родственница Пришвиных. В романе Курымушка-Алпатов защищает Марью Моревну, а она, в свою
очередь, защищает его самого. Юный герой, размышляя о захва-
73
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
ченном цепью Кащея мире, рассказывает «народоволке» Дунечке,
жалеющей, что она не родилась мужчиной, о своем предчувствии:
«Мне кажется, что когда-нибудь я все пойму сразу и не по книгам,
а через женщину…» [87, с. 181].
Женщины же из мира продажной любви внушают ужас, хотя
герой испытывает естественную тягу «попробовать» этой стороны взрослой жизни. Чтобы передать душевное состояние целомудренного героя в ситуациях, связанных с прозаической стороной
отношений полов, Пришвин мастерски применяет специальные
приемы: фигуры умолчания, эзопов язык, перифразы и переход
от денотативных к коннотативным ресурсам лексической семантики. Мир постепенно открывает отроку Курымушке свои тайны,
и вот он останавливается на пороге тайны отношений мужчины
и женщины: «Смутно бродил он мыслью в разные страны, как-то
ни во что ею не упираясь, будто пахал облака. В гимназию не пошел, а прямо в городской сад, на самую отдаленную лавочку, и стал
там думать о последней, казалось ему, неизвестной и большой тайне, – вот бы и это узнать. В классе была целая группа учеников,
во главе с Калакутским, они между собой всегда говорили про это
и знали все» [87, с. 92].
Дальше следует речь повествователя, и о вопросе, поставленном Алпатовым перед Калакутским, читатель узнает в косвенной
речи, в прямой же дан лишь ответ: «Алпатов задержал его и прямо
спросил про это. – Можно, – сказал Калакутский, – только тебе
первый раз надо выпить для храбрости» [87, с. 92 – курсив наш. –
А. С.]. Обращает на себя внимание местоимение «это», в котором
контекстуально выявлены дополнительные коннотации. Нельзя
не отметить, что в русском языке двадцатого столетия оно способно выступать в субстантивированном виде в качестве эвфемизма –
именно для обозначения физической стороны отношений полов.
Например, у Сергея Довлатова читаем: «Если вам нужно ЭТО – пожалуйста», – говорит героиня и на вопрос собеседника уточняет:
«В смысле интимная близость» [43, с. 430 – выделение прописью
оригинала. – А. С.].
В тот раз явилась Алпатову чудесная Марья Моревна и «оттолкнула от своего мальчика фарфоровую бабу с яркими пятнами»,
74
Глава 5. Роман «Кащеева цепь»: лингво-стилистические особенности повествования и речевого проявления образа автора
но жизнь продолжается, и вскоре образ дома терпимости вновь возникает перед героем на страницах романа, не будучи номинативно
обозначен. В описании пирушки у сибирского дяди Ивана Астахова читатель пресуппозиционально подготовлен к адекватному
прочтению ситуации, однако ни дом терпимости, ни публичные
женщины снова не прямо названы. Из контекста известно, что все
гости уже пьяны и начинают «потихоньку пощипывать» подругу
Астахова Марию Людвиговну. Далее следует диалог, из которого
«проницательный читатель» должен сделать однозначный вывод
о цели поездки, исходя из упоминания в тексте следующих слов
и словосочетаний: «двадцатипятирублевая бумажка»; «в первый
раз страшно», «пора», «сам начал с двенадцати лет».
Из кучи красных, потных, волосатых рож Алпатов
заметил, как дядя манит его к себе, протягивает ему
двадцатипятирублевую бумажку и необыкновенно
сердечным голосом говорит:
– На-ка вот, съезди, пора, брат, я сам начал с двенадцати лет.
Потные рожи советовали дяде:
– Вам бы надо самим, – в первый раз страшно.
– Ну, что же, я и сам свезу. Вели-ка заложить Червончика. Только надо бы директора вперед спросить,
как он смотрит на это. Ступай-ка найди его [87, с. 130].
Как видим, здесь опять общий смысл ситуации сконцентрирован в местоимении «это», указывающем на то, что не было прямо
названо, но лишь ситуативно-перифрастически обозначено.
Как и практически все творчество Пришвина, «Кащеева цепь»
открывает большие возможности для символико-семиотического
анализа текста. Само название романа напоминает, что в глазах главного героя Курымушки мир опутан цепью Кащея, он лежит во зле
и хаосе, от которых его и постарается освободить Курымушка.
В литературе обращалось внимание на особенную колористику, полихромность пришвинских описаний природы и мира в целом и значимость цветов, получившую наиболее яркое отражение
в пейзаже. В некоторых пейзажных миниатюрах, явленных то гла-
75
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
зами лирического героя Алпатова, то пожилого писателя Пришвина, мы находим буквально концентрацию цветовых эпитетов:
«Ранним утром все сошлось вместе. Солнце вставало в красном,
мороз в белом, луна в бледно-зеленом, звезда без одежды: утренняя звезда была сама голубая. Когда солнце, разгораясь, скинуло
свою первую красную рубашку, мороз спустился на деревья и густо покрыл их инеем» [87, с. 242].
Но цвет у Пришвина, что важно, не только служит созданию реалистических и ирреалистических пейзажей, но и участвует в формировании символической системы, отражающей мировоззрение
писателя и его автобиографического героя. Приведем диалог Алпатова с девушкой Аленой из главы «Школа народных вождей»:
«В уголках ее синих глаз на белом мелькнуло желтенькое, то набитое, что непременно бывает у всех, кто вырос в маленьких мещанских домиках на краях городских слобод. Алпатов сразу понял это
желтенькое пятнышко в синем глазу... И так он предал свою мать,
кто всю жизнь работал только для детей и, когда оставалось время, всех уверял, что любовь розовая. Но как же объяснить ей, этой
мещанке с желтеньким пятнышком в синем глазу, что он не Астахов, и не Алпатов, и не побочный сын? <...> Желтое пятнышко все растет и растет, еще момент – и будет смеяться мещанка.
Во что бы ни стало надо Алену спасать» [87, с. 145]. Очевидна
бинарная оппозиция «желтое – синее», где желтое, «мещанское»
начало, грозит затмить синее, истинно-доброе начало. Очевидно
и то, что в данном контексте даже «стертая» метафора «розовая
любовь» приобретает особый художественный смысл как символ
того, что не должно быть опошлено.
С цветом связан и один из главных символов, сопровождающих
творчество Пришвина до конца его пути. Это появившийся в самом
начале романа «Большой Голубой», рожденный в сказочном мире
детского сознания лирического героя, а в реальности оставшийся навсегда в пришвинской дневниковой и художественной прозе. Например, в дневниковой записи 1940 г. читаем: «Свету заметно прибавилось, и свет не тот: вечером Голубой стоит у окна» [76, с. 15].
«Голубой» является одним из наиболее устойчивых и одновременно сложных символов пришвинского художественного мира.
76
Глава 5. Роман «Кащеева цепь»: лингво-стилистические особенности повествования и речевого проявления образа автора
Исследователи уже не раз обращали внимание на значимость голубого цвета как такового в пришвинской метафизической цветописи,
что нашло отражение в образах «голубых бобров», «голубого знамени», в голубом цвете фацелии как образе преображенной любви
и др. [См.: 20; 54; 55; 60]. В романе Большой Голубой является
мальчику в главе «Озорная тропа» как Всевидящее Око и карающая Десница. В следующей главе (так и озаглавленной – «Большой
Голубой») более точно обрисовано рождение этого образа в сознании Курымушки: «Какой-то старший, большой и добрый, и Голубой, чудится иногда Курымушке, ему бы все это как другу сказать,
и он, ведающий всеми тайнами, улыбнулся бы и все с него снял
Кто этот желанный чудился Курымушке? Не отец ли?» [87, с. 33].
Курымушка обращается к Голубому за помощью, и тот слышит
его, посылает ему чудесную Марью Моревну. С другой стороны,
Курымушка вынужден вступить в бой с Голубым, что преподносится как преодоление слабости и страха. В главе «Бой с Голубым»
читаем: «На краю оврага опять в последней страшной борьбе стал
маленький, и против него опять стал Голубой. Но теперь уже знает
маленький, как нужно бороться с ним, теперь он только слушает
и думает, как это нужно сделать» [87, с. 37]. Голубой свет, проникающий в тюремную камеру к Алпатову, вновь обретает черты
чего-то метафизического: «Раз в сумерках показалось Алпатову,
будто кто-то остановился у окна и светит не последними остатками короткого зимнего дня, а сам от себя. Вспомнилось из раннего
детства такое же: он был у Марьи Моревны. Голубой так же стал
у окна, и Марья Моревна сказала: “Это, милый мой мальчик, день
прибывает”» [87, с. 239].
В годы революции дневниковые записи Пришвина представляют нам образ голубого знамени, которое ни красное и ни белое.
В дневнике от 28 сентября 1919 г. Пришвин записывает: «Я на святой горе в вечном сиянии под голубым знаменем неба, на котором
горит золотой крест, я на святой горе под голубым знаменем, и тут
видно, что чем больше льется кровь на земле, тем здесь больше
сиянья...» [72, с. 287].
У реального Пришвина, судя по записям его дневников, Голубой являет чаще всего собой Божественный свет, подчас проявля-
77
А. В. Святославский. ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ ТЕКСТ МИХАИЛА ПРИШВИНА: ЛИНГВОСТИЛИСТИЧЕСКИЙ АСПЕКТ
ющий себя в физически воспринимаемом голубом свете зимних
сумерек, весенней голубизны и т. п.
Светлый «Голубой» М. М. Пришвина, – считает Н. А. Меркурьева, – оказывается включен в контекст ортодоксальной христианской традиции, изображающей Господа не карающим, но милующим: Он бережет от растворения во тьме, Он спасает, Он незримо
присутствует в сердце каждого» [54, с. 181].
Еще один символ в романе связан с образом невесты Алпатова,
образом, который начинает однажды по тексту распадаться на вымышленную Прекрасную Даму «Инну» и реальную практичную
«Инну Петровну», ждущую от жениха карьерного роста и соответствующего социального положения. Сознание героя постоянно
переключается с одного образа на другой, вызывая то душевный
подъем, то душевные муки. В один из таких моментов Алпатов
ловит себя на том, что он стоит перед витриной ювелирного магазина, где продается вазочка с античным гением, приковывающая его внимание и почему-то вызывающая ассоциативные связи
с Инной. Так рождается символ обреченной любви, побуждающий
Алпатова к написанию писем невесте в Париж. При этом Пришвин
связывает начало своего литературного творчества с этим эпистолярием. Глава «Ваза с гением» из девятого звена содержит важное
для понимания коммуникативного аспекта пришвинского творчества рассуждение лирического героя. Увиденная Алпатовым-Пришвиным (повествование ведется от первого лица) бледная звезда
на петербургском небе запускает в душе лирического героя ассоциации с преодолением жизненного хаоса, становится символом
душевного спокойствия («в моем внутреннем хаосе явилась точ-
ка совершенного спокойствия, как будто на земле ко мне подошел
мой собственный меридиан и я на него прочно стал») и однажды
рождает идею преодоления хаоса собственных мыслей путем писания «другу». «Я начал эти мысли посылать своему другу, и когда
мой друг начал меня понимать, то все мучения кончились: я узнал,
что для творчества не надо родиться непременно великим человеком и что создаваемая нами в творчестве форма – все равно книга,
сад или машина – есть форма совершенного и длительного общения людей» [87, с. 414]. В этом рассуждении сливается «открытие»,
78
Глава 5. Роман «Кащеева цепь»: лингво-стилистические особенности повествования и речевого проявления образа автора
случившееся с молодым человеком в петербургской гостинице
в начале века, и осмысление всякого творчества как коммуникации между людьми уже пожилым писателем. Это есть своего рода
кредо Пришвина, не случайно в ряду с книгой упомянуты еще две
привязанности писателя: сад и автомобиль. «Друг» Инна – адресат
писем Алпатова – на последующих страницах романа превращается в «друга» – адресата писательской прозы. «Друг мой, теперь
я понимаю, что рано было мне говорить о бледной звездочке…»;
«Нет, друг мой, молитва не может приблизить к себе женщи-
ну живую, от которой бы иметь детей…»; «Друг мой, в любви
к женщине бессильна молитва…». Последние главы явственно
несут на себе отпечаток эпистолярия, в котором адресант – старый писатель Пришвин, а адресат – его современный и будущий
читатель.
Подводя итог настоящей главы, отметим следующее. Пришвин
совершенно не стесняет себя ни рамками традиционной типологии романа, ни рамками опять же традиционной автобио графии,
ни вообще рамками крупных эпических жанров, свободно чередуя почти документальные пассажи текста с художественным вымыслом, нередко уводящим в мир волшебной сказки; философско-психологические рассуждения с повествованием; сюжетные
элементы с бессюжетными и т. д., что нашло отражение в большом разнообразии речевых приемов, языковых средств, в смене
различных стилей, точек видения, словесных рядов, что заставляет вспомнить приведенную нами в предисловии фразу Паустовского о «разнотравье» пришвинского языка. Рассуждая в терминах нарратологии, отметим чередование в романе Пришвина
диегетических и миметических способов повествования, причем трудно говорить о преобладании того или иного – динамика
пришвинского повествования проистекает из быстрых и подчас
немаркированных каким-либо композиционным членением переходов от рассказывания о событиях к попыткам их непосредственного «кинематографического» представления, что и было
отмечено нами выше. С точки зрения теории речевых жанров
можно выделить ряд микрожанров в романе: повествование, исповедь, эпистолярий, пейзаж, рассуждение…
79
ГЛАВА 6
СИМВОЛИКО-СЕМИОТИЧЕСКИЙ
АСПЕКТ ПОВЕСТИ-ПОЭМЫ
«ЖЕНЬШЕНЬ»
Одно из важнейших произведений в творческом наследии Пришвина – лирическая поэма в прозе, обычно называемая повестью,
«Женьшень». (Первым назвал эту повесть поэмой любивший пришвинское творчество Максим Горький.) Как и многое у Пришвина,
поэма-повесть многопланова, но в первую очередь она – гимн труду и преобразованию природы человеком. За фигурой рассказчика,
участника Русско-японской войны, скрыт лирический герой Пришвина. В его мучительных попытках разрешить главные вопросы
духовного бытия и творчества и заключен нерв повествования.
Герой повести китаец Лувен в прошлом был жестоким истребителем животных, он не знал ни жалости, ни меры в погоне за деньгами, но душевные потрясения и размышления привели его к внутреннему преображению: каждый человек должен сделать свой
выбор в пользу или охоты за деньгами, или чистой совести. Мало
знать горные тропы и знаки-засечки – только чистая совесть открывает человеку дорогу к «Корню Жизни», – учит Лувен.
Для того чтобы вскрыть семантико-символические пласты этой
знаковой для творчества Пришвина повести-поэмы, необходимо
более глубокое знакомство с личностью писателя, с его жизненной
и творческой биографией.
Повесть «Женьшень» создавалась по итогам трехмесячной поездки Пришвина на Дальний Восток в 1931 г. и под влиянием романов В. К. Арсеньева «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала».
В письме М. Горькому от 15 мая 1931 г. Пришвин сообщает о своих планах: «У меня явилась мысль... написать книгу подобную арсеньевской “В дебрях Уссурийского края”» [68, c. 360].
80
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]