Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Художественный текст. Современные интерпретации. Сборник научных трудов
.pdf
Д. Е. ЕУЪМЛНУ‚‡
связи с ним представляется безграничность…» [1, с. 250], —
писал Кант. Ему вторил Шиллер: «Беспредельные просторы
пустыни, безлюдная, на много миль тянущаяся лесная чаща,
скитания по безграничному океану — все это представления,
возбуждающие ужас и потому применимые в поэзии для возвышенного» [2, с. 190]. Отсюда метафоры: «пустыня моря» (In
des Meeres öden Wüste — Брентано), «небесная пустыня» (himmlische Wüste — Арним) и
яния» (Wüste eines düstern Zustandes — Гёте) и т.
даже «пустыня сумрачного состо-
п.
Особенно обширен и многозначен «пустынный текст» у
Клеменса Брентано. Весь комплекс библейских значений пустыни ему хорошо знаком. В поздних стихах поэта, накануне и
после «религиозного отречения», образ пустыни возникает
особенно часто. В соответствии с библейской символикой и
отчасти даже в дополнение к ней пустыня у Брентано высту-
первую очередь как метафора жизни, одиночества, тос-
пает в
ки: In der Meeres öden Wüste, / Wo die Sehnsucht ewig sucht…
1
[3, S. 206]. «Отвергнутый адoм», поэт ощущает себя в некоем
промежуточном пространстве между светом и тьмой «посреди
пустыни»: Zwischen Licht und finsterm Graus / Schwebt’ ich in
der Wüste Mitte
der Wüste lag ein Stein / So allein, allein, allein…
2
[3, S. 454]. Пустыня — зона одиночества: In
3
[3, S. 608].
При этом она выступает и как некое абсолютное и, пожалуй,
даже желанное пространство. В пустыне поэт хочет погибнуть, потеряться, раствориться в ней, слиться с ней, отдаться
ей полностью: …Will ich einsam untergehn / Wie ein Pilger in
der Wüste…
4
[3, S. 389]. За первым сравнением следует, как это
часто у Брентано, ряд дополнительных: «как пилигрим в пустыне», «как нищий в степи», «как день в сумерках», «как раб в
цепях», «как лебединая песнь в смерти», «как корабль в пустынном море», «как мое сердце в твоем»…
1
«В одинокой морской пустыне, / Где вечно рыщет тоска…»
2
«Я витал среди пустыни / Между светом и темным мраком».
3
«В пустыне лежал камень, / Такой одинокий, одинокий, одинокий…»
4
«Я хочу погибнуть одиноким, / Подобно пилигриму в пустыне…»
31
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
Географический пейзаж пустыни призван отразить внутреннее состояние души. Пустыня — ее ландшафт. Неизмеримость пустыни связана с неизмеримостью и несказанностью
человеческого одиночества. Но в то же время в пустыне совершается открытие высшего смысла бытия. Особенно отчетливо это видно в «Песни о пустыне» (Lied von der Wüste). Это
стихотворение существует в трех редакциях
— и от одной редакции к другой меняется смысл. В первой пустыня была местом страдания, в последующих страдание венчалось успокоением и радостью. Относительно датировки редакций единства
мнений нет [3, S. 1127]. Резонней, однако, предположить, что
более короткая, без названия, создавалась раньше двух других.
Во всех трех излагается история странствования по пустыне
Но все имеют разную концовку. Соответственно видоизменяется и образ пустыни. Она выступает то олицетворением земного ада, то тяжким испытанием на пути обретения заветной
цели. Проходя через невыносимо знойную пустыню, путник
теряет все, что ему дорого. От жажды умирают сначала дети,
потом жена, родившая мертвого ребенка. Одинокому страннику
остается только, подобно библейскому Иову, произнести
знаменитую формулу: «Господь дал, Господь и взял… Да будет имя Господне благословенно!» (Иов. 1: 21). Эта часть почти без изменений вошла во все редакции стихотворения.
Странствие через пустыню исполнено страданий, а сама
пустыня — место, где вся природа выступает против человека.
Постоянно повторяются слова, означающие огонь
, жар, пламень — glühend, Glut, verglimmen. Рождается ощущение адского пекла, все раскалено, все горит, пылает, плавится, жжет,
сияет резким светом: die glühenden Sandes Wogen; Die Sonne
brannte so grell; Es brannte die glühende Schwelle; Es traf mich
die glühende Welle. Солнце над пустыней «гневное», облака
«вероломные»: Es haben die Wolken gelogen; die Sonne trank mir
im Zorne das Wasser. Горячие раны, раскаленная дорога, раска-
ленный меч, которым герой роет могилу умершим детям
.
32
Д. Е. ЕУЪМЛНУ‚‡
(brennende Wunden, glühende Bahn, glühendes Schwert). Жгучий
день сменяется такой же жгучей ночью. Свет солнца льется с
силой плавящейся руды, а месяц красен как кровь (в другой
редакции — как медь). Солнце не греет, а жалит, жжет.
Апокалипсический образ пустыни обладает особой, подчас
странной предметностью. Пустыня живописна и отнюдь не
пуста. Там живут дикие звери, змеи
; в небе над ней кружат
хищные птицы; под ногами — колючие растения. Она наполнена звуками: рычание тигра, вой гиены, звериный топот, шелест крыльев, предсмертные стоны умирающей в родах женщины… Впечатляюща игра света: днем все в ослепительном
сиянии солнца, ночью различимо мерцание медно-красной луны. Жажда путника такова,
что вместо слез его глаза источают
искры (Funken). Меч, для чего-то взятый в путь, золото и драгоценности (Gold und Juwelen) унесены ветром пустыни; ко-
лючие растения высасывают кипящую от жары кровь страдальца. Цвет, свет, звуки — все создает ужасную фантасмагорическую картину. Путник жаждет найти источник, а вместо
этого видит Смерть
. Он готов ее принять, но она его отвергает.
Раскаленная волна песка слепит его. Время остановилось. Ослепленному остается только «ночь без начала и конца»
(O Nacht, ohne Anfang und Ende). Торжествует первозданный
хаос. Пустыня — его воплощение.
В стихах угадываются детали личной биографии поэта. Но,
как писал С. Аверинцев (применительно к другим стихам),
«смущающее, тревожащее
, неуместное присутствие жизнен-
ной реальности входит здесь в состав объективной "поэтологической" структуры…» [4, с. 20]. Детали личной трагедии поэта, вписанные в пустынный ландшафт, сообщают этому ландшафту трагический колорит. Слово «пустыня», изначально наполненное достаточно устойчивым поэтическим значением, от
одной редакции к другой обрастает дополнительными смыслами. Открывается возможность
для разных, порой взаимоис-
ключающих толкований. Физическая жажда и поиски источ-
33
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
ника, естественные в пространстве раскаленного песка, превращаются в духовное томление (Sehensucht), страдание — в
ощущение ужаса самого бытия, метафорически обозначаемого
как юдоль мучительного существования. Господствует горестное ощущение заброшенности.
По мере развития поэтической мысли от одной редакции к
другой пустыня, однако, начинает восприниматься не только
как пространство испытания, но и как
территория прозрения и
обретения смысла. Аксиология пустыни у Брентано особая.
В пустыне человек и оставлен Богом, и обретает Его. Смысл
страданий обнаруживается лишь в последних двух редакциях.
В обеих к первой добавлен конец. Измученного, жаждущего и
ослепленного путника от раскаленной жары внезапно заслоняет пара крыльев. Появляется Ангел пустыни. Жара
сменяется
прохладой. Ангел простирает над путником свои влажные
(tauicht) крылья и приносит успокоение, а в конце — блаженство. В первом варианте завершающей части стихотворения
ангел называется «дитя», во втором он приобретает женский
облик. Образ зыбкий, неясный, как и вся эта часть. Едва угадывается любовная тема (второй вариант посвящен Луизе
Гензель).
Последние части в обеих сохранившихся редакциях слегка
отличаются друг от друга. В обеих предметность начала уступает место символам: Иерусалим, Вавилон, Вифлеем, Голгофа. Возникает тема раскаянья и покаянья… Метафоры размывают и без того расплывчатую конкретность пустынного пространства:
Die Schimmer, die Lichter, die Farben,
Die Sehnsucht goldenеr Garben,
Der Duft die Sonne im Tau…
5
[3, S. 352].
5
«Мерцание, свечение, краски, / Томление золотых снопов, / Аромат
восходящего солнца…»
34
Д. Е. ЕУЪМЛНУ‚‡
С появлением Ангела рев пустынных хищников заглушается «вечными голосами» (ewige Stimmen), на месте песчаного
бесплодия появляется «благословенный сад» (Garten voll Se-
gen), изнуряющую жару сменяет благодатная прохлада (kühl
herniedergetroffen kam die Gnade). И внутреннему зрению поэ-
та открывается подлинный смысл пустыни: Dies war wohl ein
innerlich Sehen / Ein innerlich Auferstehen / In mir selber erwachte der Geist / Die Wüste, das waren die Wehen / In denen mein
Geist gekreißt
6
[3, S. 357]. Пустыня — не только место невыносимых страданий. Муки, испытываемые путником, — родовые
муки. Пройдя через «Голгофу» пустыни, он обретает себя: Am
Kreuze nun hab‘ ich vollbracht
7
[3, S. 358].
Пустынное пространство наделяется множеством смыслов
и смысловых обертонов. Синтез поэтических символов создает один сложный и возвышенный образ — метафору сакрального пространства. В переживании этого пространства страдание и ужас (Wehsein) сочетаются с радостью и тихим востор-
гом (Frohsein), что, согласно Шиллеру, является условием возвышенного [5, S. 796].
Пустыня — излюбленный ландшафт Брентано.
Еще более
сложная семантика этого образа с широким диапазоном значений содержится в одном из самых последних стихотворений
поэта «О, сон пустыни…» (O Traum der Wüste…). Текст его
печатается отдельно, но первоначально он составлял часть не
опубликованной автором «Легенды о Марине» и был вложен в
уста паломника, направлявшегося к могиле святой. Здесь сно-
сталкиваются все оттенки, все «пустынные подтексты», на-
ва
чиная с библейских и кончая литературными.
6
«Скорее всего, то было внутреннее зрение / Внутреннее воскресе-
ние / Во мне самом проснулся дух / Пустыня — то были родовые
муки / Терзавшие мою жизнь» (в печатном тексте этого стихотворения отсутствуют знаки препинания. — А. Б.).
7
«На кресте я стал самим собой».
35
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
Все в целом похоже на поэтический вопль, ритуальное песнопение, глоссолалию. Сюжета нет. Перед нами поистине «глас
вопиющего в пустыне, души отчаянный протест» (Ф. Тютчев).
Основные слова-образы повторяются многократно и в разных,
подчас головокружительных сочетаниях: Wüste, Traum, Liebe,
Durst, Wüstentraum, Wüstentraumquеlle, Sehnsucht... А также:
Durst der Liebe, Sehnsuchtstürme, Wüstentraum der Liebe… Эти
повторяющиеся слова и вариации слов (слово Wüstentraum —
пустынный сон —
повторяется 14 раз) окрашены одной эмоцией. Поставленные в ряд, они уравнивают пустыню, сон, любовь и духовную жажду.
Своеобразное «поэтическое многословие» в этом стихотворении создает впечатление поисков единственно нужного
слова, способного адекватно воплотить эмоциональное содержание (этим же, по-видимому, объясняется и частое у Брентано существование нескольких редакций одного
и того же стихотворения). Сходство с экстатическим заклинанием усиливается за счет необычных, иногда оксюморонных словосочетаний и образов: Sehnsuchtsströme (потоки тоски), Wüstenglut voll
Tau (пустынный жар, увлажненный росой), Liebe voll Tränen
(любовь, исполненная слез). Или: Sehnsuchtspalme, die bluten-
los Gezweig zum Himmel streckt (пальма тоски, простирающая
свои ветви к небу). Или: Wüstentraum, wo Sehnsucht Feuer trin-
ket (пустынный сон, где тоска напоена
пламенем). Почти сюр-
реализм.
Поводом и, может быть, главным содержанием стихотворения стала неосуществленная любовь. (Стихотворение посвящено последней любви поэта — Эмилии Линдер.) Но чувство включено в обширную семантику пустынного пространства. Пустыня — сфера миражей. Но она и место томительной
жажды. Пустынный сон, любовь, тоска — все стоит в одном
, все взаимоуподобляется. Любовь-страсть, любовь-том-
ряду
ление, любовь-жажда, все это вместе — сон пустыни мира.
И сон трагический, потому что любовь «безутешна, безнадежна, смерть без любви, надежды, веры» (Ohne Trost und Hoff-
nung, Tod ohn‘ Liebe, Hoffnung, Ehre).
36
Д. Е. ЕУЪМЛНУ‚‡
Безмерно глубокое чувство отвергнутой или неосуществленной любви позволяет использовать семантическое многообразие «пустынного текста» если не со всеми, то со многими
возникающими при этом ассоциациями. «Пустынный сон» исполнен страстной тоски — бесконечно близкие навеки удалены друг от друга (unendlich Nahes ewig fern). Жажда любви
(Durst der Liebe) уподобляется тоске по утраченной родине
(O Liebe, Wüstentraun des Heimatskranken
). Слова приобретают
двойную семантику. Родина — отнюдь не только место рождения, но и «небесная» родина — область, куда издревле устремляется душа. Жара — не только особенность климата пустыни, но и жар души, испепеляющая сила страстного томления. Все атрибуты пустыни — горячий песок, отсутствие источника, жажда физическая — метафоры духовного состояния. Пустынная атрибутика имманентно включает в себя представление об огромности. Перенесенное в сферу чувств, это
представление означает их безмерность: безмерность жажды,
безмерность любви, безмерность страдания (ср. у Пастернака:
«Безвыходность тоски вдвойне с пустыней моря схожа»).
Любовь предстает в ореоле религиозной экзальтации.
В пустынном сне земное и эротически окрашенное чувство
становится возвышенным, небесным. Включение в стихотворение многочисленных библейских пустынных контекстов:
Агарь с изнывающим от жажды Исмаилом (Быт. 21: 14—19),
явление Господа Моисею в несгорающем терновом кусте
(Исх. 3: 2), иссечение воды из скалы (Исх. 17: 1—7), появление манны небесной (Исх. 16) и других, включая упоминание
о Деве-Матери (MutterJungfrau), — расширяет временные границы. Пустыня
воспринимается как вечное мистериальное ме-
сто действия.
В пустыне Брентано скрещиваются образные ассоциации
из разных смысловых и эмоциональных рядов. Библейские ситуации сочетаются с пустынными «реалиями» вроде вихря
раскаленного песка (es wirbelt glüher Sand) или коршуна, вы-
искивающего в песке себе добычу (Geierflug im Sandmeer
Schlangen fischt). Рядом с этим в звуках пустыни различается
37
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
шорох женского покрывала (der Geliebten Schleier rauschet).
Сливаются вместе элементы высокого бытия и обыденной
жизни.
Логическому мышлению полное содержание этого стихотворения почти недоступно. Чтобы найти к нему ключ, требуется «шестое чувство». Перед нами реальность сна. Но это —
сон пустыни. А сама пустыня выступает перекрестком и вместилищем времен и событий. Открываются новые
семантические повороты «пустынного текста». С пустыней связана не
только пространственная, но и временная протяженность. Она
одновременно и путь, и место пребывания, источник страдания и надежды. В этом тексте она еще и пространство миражей (Wüstentraum), и место гибели любви. В последней строфе
«копье пустыни» (Der Wüste Speer) настигает любовь, ветер
хоронит ее в песке (In Sandesgluten begräbt der Wind dich).
Почти как у Ницше, «пустыня ширится сама собою; горе тому,
кто сам в себе пустыню носит» [6, с. 265].
В «Пустынном сне», в отличие от «Песни о пустыне», присутствие Бога только угадывается. Ангельские крылья не простираются над путником. Мерцает лишь слабая надежда, что
Бог
отыщет захороненную любовь: Gott findet dich.
В поэзии Брентано образная универсалия пустыни обретает особенно глубокое измерение. Романтический максимализм
одерживает здесь свою очередную поэтическую победу, выражая глубину и многозначность романтического чувства мира.
Список литературы
1. Кант И. Соч.: в 6 т. М., 1963—1966. Т. 5.
2. Шиллер Ф. Собр. соч.: в 7 т. М., 1957. Т. 6.
3. Brentano C. Werke. München, 1968. Bd. 1.
4. Аверинцев С.
no. Romanzen vom Rosenkranz. Gedichte. M., 1985.
5. Schiller F. Über das Erhabene // Sämtliche Werke. München,
1967. Bd 5.
6. Ницше Ф. Так говорил Заратустра. М., 1990.
С. Поэзия Клеменса Брентано // Clemens Brenta-
38
ã. à. èðËıÓʇfl
ã. à. èðËıÓʇfl
(д‡ОЛМЛМ„р‡‰)
Дойкабех о. ЙЁгъСЦкгазД
Радостно, когда равный общается с равным, но божественно, когда
великий человек поднимает до себя
малых.
Ф. Гёльдерлин. Гиперион
Над каким бы вариантом своего романа ни работал Гёльдерлин, какую бы форму ни использовал, вектор его мышления, пожалуй, один — смысл. Философическое мышление
Гёльдерлина — это мышление человека «без пристанища» [1,
с. 177], живущего в обществе, но очень далекого от него. Его
мир — это свободный мир его Я. Какие изобразительные и
выразительные
средства использует Гёльдерлин в обретении
ясного, четкого смысла, который он хотел подарить своим современникам?
Мы полагаем, что смысл текста до конца понять вряд ли
возможно, однако представить его отдельные пласты и объяснить их суть значит приблизиться к глубинной сути произведения. Одним из таких пластов являются гёльдерлиновские
афоризмы.
Гёльдерлин использует множество литературных
приемов для выражения духовного напряжения главного героя, важнейшим из них является письмо. В рамках письма
Гёльдерлин обращается к кратким жанрам: диалог, афоризм,
фрагмент. Гёльдерлиновские афоризмы часто цитируются литературоведами, исследующими роман, его «высказывания»
популярны и у читателя, и все же в действительности они
представляют собой одно
из наименее исследованных явлений
художественного мышления писателя.
Основная тема афоризмов Гёльдерлина — это человек:
«Да, дитя человеческое — это божественное создание, пока
оно еще не погрязло в скверне людского хамелеонства» [2,
39
гЛЪВр‡ЪЫр‡ ЙВрП‡МЛЛ
с. 289], его внутренний мир «…есть вечная истина, и она повсеместно подтверждается: чем чище, прекрасней душа, тем
дружнее живет она с другими счастливыми существами, о которых принято говорить, что у них нет души» [2, с. 332], деятельность: «О, если б я никогда не действовал, насколько богаче я был бы
надеждами!» [2, с. 286], страдание: «Не завидуй
не знающим скорби, тем, кто не страдал, этим истуканам, которым ничего не нужно, ибо они бедны душой; они не спросят, идет ли дождь, светит ли солнце, ибо у них нет ничего,
что надо бы возделывать» [2, с. 317], природа, восприятие и
познание природы человеком и т
. д.
Гёльдерлин широко использовал возможности афоризма.
В романе «Гиперион» представлены почти все существующие
разновидности афоризма: сентенции, хрия, апофегма, максима. И если наличие в гёльдерлиновском романе максимы или
сентенции (краткое общезначимое изречение, преимущественно морального содержания) закономерно, так как основная
тема романа внутренняя жизнь индивида, то наличие в нем
хрии несколько
неожиданно. «Хрия (греч. сhreia, от chrao —
возвещаю), в античной риторике — краткий анекдот об остроумном или поучительном афоризме или поступке великого
человека» [3, с. 43]. «Вчера я был на вершине Этны. Там
вспомнился мне великий сицилиец, который однажды, устав
вести счет часам и познав душу мира, бросился, охваченный
дерзкой жаждой жизни, в прекрасное
пламя вулкана; холодный поэт решил погреться у огня, сказал о нем один острослов» [2, с. 422].
Неординарность, своеобразие, неоднозначность идей, а в
большей мере — чувств писателя отразились в его афоризмах.
В плане архитектоники афоризмы автора нетипичны, личностны, эмоциональны. В них широко используется яркая образность, игра слов. Поэтому афоризм
Гёльдерлина не может
быть назван лишь мудрой мыслью. Современные исследователи, определив шесть признаков афоризма (глубина мысли, ее
обобщенный характер, краткость, законченность, отточенность), выделяют как наиболее существенный признак его художественность: «…афоризм должен быть не только мудр,
40
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]