Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Соборяне
.pdf
чами народ и таскал, что откуда попало, продавал жиду
и тем питался. Ахилла все это внимательно слушал. Кончился допрос, он все смотрел на Данилку и ни с того
ни с сего стал замечать, что Данилка в его глазах то поднимется, то опустится. Ахилла усиленно моргнул глазами,
и опять новая притча. Данилка теперь становится
то жарко-золотым, то белым серебряным, то огненным,
таким, что на него смотреть больно, то совсем стухнет,
и нет его, а меж тем он тут. Следить за всеми этими калейдоскопическими превращениями больно до нестерпимости, а закроешь глаза, все еще пестрее и еще хуже
режет.
«Фу ты, что это такое!» — подумал себе дьякон и,
проведя рукой по лицу, заметил, что ладонь его, двигаясь по коже лица, шуршит и цепляется, будто сукно
по фланели. Вот минута забвения, в крови быстро прожгла огневая струя и, стукнув в темя, отуманила память.
Дьякон позабыл, зачем он здесь и зачем тут этот Данилка стоит общипанным цыпленком и беззаботно рассказывает, как он пугал людей, как он щечился от них всякою всячиной и как, наконец, нежданно-негаданно попался отцу дьякону.
— Ну, а расскажи же, — спрашивает его опять Захария, — расскажи, братец, как ты это у отца протоиерея
вверх ногами по потолку ходил?
— Просто, батюшка, — отвечал Данилка, — я снял
сапоги, вздел их голенищами на палочку, да и клал по потолку следочки.
— Ну, отпустите же его теперь, довольно вам его мучить, — неожиданно отозвался, моргая глазами, Ахилла.
На него оглянулись с изумлением.
— Что вы это говорите? как можно отпустить святотатца? — остановил его Грацианский.
— Ну, какой там еще святотатец? Это он с голоду. Ейбогу, отпустите! Пусть он домой идет.
СОБОРЯНЕ
371
Грацианский, не оборачиваясь к Ахилле, заметил, что
его заступничество неуместно.
— Отчего же… за бедного человека, который с голо-
ду… апостолы класы восторгали…
— Да что вы это? — строго повернулся протопоп. —
Вы социалист, что ли?
— Ну, какой там «социалист»! Святые апостолы, говорю вам, проходя полем, класы исторгали и ели. Вы, разумеется, городские иерейские дети, этого не знаете, а мы,
дети дьячковские, в училище, бывало, сами съестное часто воровали. Нет, отпустите его, Христа ради, а то я его
все равно вам не дам.
— Что вы, с ума, что ли, сошли? Разве вы смеете!
Но дьякону эти последние слова показались столь
нестерпимо обидными, что он весь побагровел и, схватив
на себя свой мокрый подрясник, вскричал:
— А вот я его не дам, да и только! Он мой пленник,
и я на него всякое право имею.
С этим дьякон, шатаясь, подошел к Данилке, толкнул
Н. С. ЛЕСКОВ
его за двери и, взявшись руками за обе притолки, чтобы
никого не выпустить вслед за Данилкой, хотел еще что-то
сказать, но тотчас же почувствовал, что он растет, ширится, пышет зноем и исчезает. Он на одну минуту закрыл
глаза и в ту же минуту повалился без чувств на землю.
Состояние Ахиллы было сладостное состояние забвенья, которым дарит человека горячка. Дьякон слышал слова: «буйство», «акт», «удар», чувствовал, что его трогают,
ворочают и поднимают; слышал суету и слезные просьбы
вновь изловленного на улице Данилки, но он слышал все
это как сквозь сон, и опять рос, опять простирался куда-то
в бесконечность, и сладостно пышет и перегорает в огневом недуге. Вот это она, кончина жизни, смерть.
О поступке Ахиллы был составлен надлежащий акт,
с которым старый сотоварищ, «старый гевальдигер», Воин Порохонцев, долго мудрил и хитрил, стараясь представить выходку дьякона как можно невиннее и мягче,
372
но тем не менее дело все-таки озаглавилось: «О дерзостном буйстве, произведенном в присутствии старогородского полицейского правления, соборным дьяконом
Ахиллою Десницыным».
Ротмистр Порохонцев мог только вычеркнуть слово
«дерзостном», а «буйство» Ахиллы сделалось предметом
дела, по которому рано или поздно должно было пасть
строгое решение.
Глава 19
Ахилла ничего этого не знал: он спокойно и безмятежно горел в огне своего недуга на больничной койке.
Лекарь, принявший дьякона в больницу, объявил, что
у него жестокий тиф, прямо начинающийся беспамятством и жаром, что такие тифы обязывают медика к предсказаниям самым печальным.
Ротмистр Порохонцев ухватился за эти слова и требовал у врача заключения: не следует ли поступок Ахиллы
приписать началу его болезненного состояния? Лекарь
взялся это подтвердить. Ахилла лежал в беспамятстве
пятый день при тех же туманных, но приятных представлениях и в том же беспрестанном ощущении сладостного
зноя. Пред ним на утлом стульчике сидел отец Захария
и держал на голове больного полотенце, смоченное холодною водой. Ввечеру сюда пришли несколько знакомых и лекарь.
Дьякон лежал с закрытыми глазами, но слышал, как
лекарь сказал, что кто хочет иметь дело с душой больного, тот должен дорожить первою минутой его просветления, потому что близится кризис, за которым ничего хорошего предвидеть невозможно.
— Не упустите такой минуты, — говорил он, — у него
уже пульс совсем ненадежный, — и затем лекарь начал
СОБОРЯНЕ
373
беседовать с Порохонцевым и другими, которые, придя
навестить Ахиллу, никак не могли себе представить, что
он при смерти, и вдобавок при смерти от простуды! Он,
богатырь, умрет, когда Данилка, разделявший с ним холодную ванну, сидит в остроге здоров-здоровешенек.
Лекарь объяснял это тем, что Ахилла давно был сильно
потрясен и расстроен.
— Да, да, да, вы говорили… — у него возвышенная
чувствительность, — пролепетал Захария.
— Странная болезнь, — заметил Порохонцев, —
и тут все новое! Я сколько лет живу и не слыхал такой
болезни.
— Да, да, да… — поддержал его Захария, — утончаются обычаи жизни и усложняются болезни.
Дьякон тихо открыл глаза и прошептал:
— Дайте мне питки!
Ему подали металлическую кружку, к которой он припал пламенными губами и, жадно глотая клюковное питье, смотрел на всех воспаленными глазами.
Н. С. ЛЕСКОВ
— Что, наш орган дорогой, как тебе теперь? — участливо спросил его голова.
— Огустел весь, — тяжело ответил дьякон и через
минуту совсем неожиданно заговорил в повествовательном тоне: — Я после своей собачонки Какваски… — когда ее мальпост колесом переехал… хотел
было себе еще одного песика купить… Вижу в Петербурге на Невском собачея… и говорю: «Достань, говорю, мне… хорошенькую собачку…» А он говорит:
«Нынче, говорит, собак нет, а теперь, говорит, пошли
все понтера и сетера»… — «А что, мол, это за звери?..» — «А это те же самые, говорит, собаки, только им
другое название».
Дьякон остановился.
— Вы это к чему же говорите? — спросил больного
смелым, одушевляющим голосом лекарь, которому казалось, что Ахилла бредит.
374
— А к тому, что вы про новые болезни рассуждали:
все они… как их ни называй, клонят к одной предместности — к смерти…
И с этим дьякон опять забылся и не просыпался до полуночи, когда вдруг забредил:
— Аркебузир, аркебузир… пошел прочь, аркебузир!
И с этим последним словом он вскочил и, совершенно
проснувшись, сел на постели.
— Дьякон, исповедайся, — сказал ему тихо Захария.
— Да, надо, — сказал Ахилла, — принимайте скорее, — исповедаюсь, чтоб ничего не забыть, — всем грешен, простите, Христа ради, — и затем, вздохнув, добавил: — Пошлите скорее за отцом протопопом.
Грацианский не заставил себя долго ждать и явился.
Ахилла приветствовал протоиерея издали глазами,
попросил у него благословения и дважды поцеловал его
руку.
— Умираю, — произнес он, — желал попросить вас,
простите: всем грешен.
— Бог вас простит, и вы меня простите, — отвечал
Грацианский.
— Да я ведь и не злобствовал… но я рассужденьем
не всегда был понятен…
— Зачем же конфузить себя… У вас благородное
сердце…
— Нет, не стоит сего… говорить, — перебил, путаясь,
дьякон. — Все я не тем занимался, чем следовало… и напоследях… серчал за памятник… Пустая фантазия: земля и небо сгорят, и все провалится. Какой памятник!
То была одна моя несообразность!
— Он уже мудр! — уронил, опустив головку, Захария.
Дьякон метнулся на постели.
— Простите меня, Христа ради, — возговорил он
спешно, — и не вынуждайте себя быть здесь, меня опять
распаляет недуг… Прощайте!
СОБОРЯНЕ
375
Ученый протопоп благословил умирающего, а Захария
пошел проводить Грацианского и, переступив обратно
за порог, онемел от ужаса: Ахилла был в агонии и в агонии не столько страшной, как поражающей: он несколько
секунд лежал тихо и, набрав в себя воздуху, вдруг выпускал его, протяжно издавая звук: «у-у-у-х!», причем всякий раз взмахивал руками и приподнимался, будто
от чего-то освобождался, будто что-то скидывал.
Захария смотрел на это, цепенея, а утлые доски кровати все тяжче гнулись и трещали под умирающим Ахиллой, и жутко дрожала стена, сквозь которую точно рвалась на простор долго сжатая стихийная сила.
— Уж не кончается ли он? — хватился Захария и метнулся к окну, чтобы взять маленький требник, но в это
самое время Ахилла вскрикнул сквозь сжатые зубы:
— Кто ты, огнелицый? Дай путь мне!
Захария робко оглянулся и оторопел, огнелицего он
никого не видал, но ему показалось со страху, что Ахилла, вылетев сам из себя, здесь же где-то с кем-то боролся
Н. С. ЛЕСКОВ
и одолел…
Робкий старичок задрожал всем телом и, закрыв глаза, выбежал вон, а через несколько минут на соборной
колокольне заунывно ударили в колокол по умершем
Ахилле.
Глава 20
Старогородская хроника кончается, и последнею ее точкой должен быть гвоздь, забитый в крышку гроба Захарии.
Тихий старик не долго пережил Савелия и Ахиллу. Он
дожил только до великого праздника весны, до Светлого
Воскресения, и тихо уснул во время самого богослужения.
Старогородской поповке настало время полного обновления.
376
ПРИМЕЧАНИЯ
Впервые начало хроники (книга первая) напечатано
в журнале «Отечественные записки» (1867, №№ 3–4) под
названием «Чающие движения воды. Романическая хроника». Вслед за тем, в переработанном виде, I—VIII главы ее под названием «Божедомы (Эпизоды из неоконченного романа „Чающие движения воды“)» появились
в журнале «Литературная библиотека», 1868, №№ 1–2.
Дальнейшее печатание было прекращено с закрытием
журнала. Полностью хроника была помещена в журнале
«Русский вестник», 1872, №№ 4–7 с посвящением писателю графу А. К. Толстому.
В первой редакции хроники жизнь Старгорода описывалась подробнее. Позднее Лесков сосредоточил внимание на судьбе «старгородской поповки», главным образом на судьбе священника Савелия Туберозова. Развернутая в первой редакции история Константина
Пизонского и Платониды послужила сюжетом для самостоятельной повести «Котин доилец и Платонида»
(1867). В окончательную редакцию «Соборян», как главы II–V второй части, вошел с изменением текста третий
очерк из хроники «Старые годы в селе Плодомасове» —
«Плодомасовские карлики» (1869).
Примечания даны в тексте.
О Н. С. ЛЕСКОВЕ
1831, 4 февраля. В селе Горохово Орловского уезда
Орловской губернии в семье Семена Дмитриевича Лескова, заседателя Орловской уголовной палаты, дворянина
по выслуге, родился сын Николай.
1839. Семья переезжает в имение Панин хутор близ
Кромы.
1841–1846. Учится в Орловской гимназии. Дважды
не сдав выпускного экзамена за третий класс, прекращает обучение.
Н. С. ЛЕСКОВ
1847–1849. Служит в Орловской палате уголовного
суда в должности канцелярского служителя второго разряда.
1849. Переезжает в Киев, работает в Киевской ка-
зенной палате помощником столоначальника, затем столоначальником рекрутского ревизионного отделения.
1857–1860. Отправляется в село Райское Пензен-
ской губернии для работы в коммерческом предприятии
«Шкот и Вилькенс». Служит на барках Шкота, ездит
по России.
1860. Возвращение в Киев, работает в канцелярии
генерал-губернатора, начинает публицистическую деятельность.
1860, апрель. В Одессе пишет статью «Очерки вино-
куренной промышленности», которую публикует в журнале «Отечественные записки».
378
1861, февраль — апрель. Работает корреспонден-
том московского журнала «Русская речь». Пишет для
журналов «Отечественные записки» и «Время».
1861–1862. Переезжает в Петербург. Является постоянным сотрудником петербургской газеты «Северная
пчела».
1863. Публикует повесть «Овцебык» в журнале «Оте-
чественные записки».
1863–1867. Создает цикл произведений о русских
женщинах: «Житие одной бабы» (1863), «Леди Макбет
Мценского уезда» (1865), «Воительница» (1866), «Котин
Доилец и Платонида» (1867), «Расточитель» (1867).
1870–1871. Публикует памфлетный очерк «Загадочный человек» о революционном движении 1860-х годов,
роман «политического характера» «На ножах» (1870).
Отходит от полемики с нигилистами.
1871. Пишет сатирическую повесть «Смех и горе».
1872. Публикует роман-хронику «Соборяне».
1873. Публикует в № 1 журнала «Русский вестник»
М. Н. Каткова повесть «Запечатленный ангел».
1874, октябрь — ноябрь. Публикует в газете «Русский мир» рассказ «Очарованный странник». Состоит
членом особого отдела Ученого комитета Министерства
народного просвещения по рассмотрению книг, издаваемых для народа.
1870–1890. Создает серию рассказов о «русских антиках» — праведнический цикл: «Однодум» (1879), «Шерамур» (1879), «Левша» (1881), «Инженеры-бессребреники» (1887), «Кадетский монастырь» (1889), «Томление духа» (1890).
1878–1882. Выходят из печати иронические очерки
и рассказы о церковных иерархах: «Мелочи архиерей-
О Н. С. ЛЕСКОВЕ
379
ской жизни» (1878), «Епархиальный суд» (1880), «Бродяги духовного чина» (1882).
1889–1890. Осуществляет издание собрания из-
бранных сочинений в 10 томах.
1892. Пишет мемуарную повесть «Юдоль».
1894. Публикует последние публицистические про-
изведения «Заячий ремиз» и «Зимний день».
21 февраля 1895 года Н. С. Лесков умер. Похоро-
нен в Петербурге на литераторских мостках Волкова
кладбища.
Н. С. ЛЕСКОВ
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]