Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Соборяне
.pdf
— Ну что, моя вдовица Наинская, что твой ученый
сын? — заговорил отец Савелий ко вдове, выставлявшей
на свое открытое крылечко белый столик, за которым
компания должна была пить чай.
— Варнаша мой? А бог его знает, отец протопоп: он,
верно, оробел и где-нибудь от вас спрятался.
— Чего ж ему в своем доме прятаться?
— Он вас, отец протопоп, очень боится.
— Господи помилуй, чего меня бояться? Пусть лучше
себя боится и бережет, — и Туберозов начал рассказывать Дарьянову и Серболовой, как его удивил своими похождениями вчерашней ночи Ахилла.
— Кто его об этом просил? кто ему поручил? кто приказывал? — рассуждал старик и отвечал: — никто, сам
вздумал с Варнавой Васильичем переведаться, и наделали на весь город разговоров.
— А вы, отец протопоп, разве ему этого не приказывали? — спросила старушка.
— Ну, скажите, пожалуйста: стану я такие глупости
приказывать! — отозвался Туберозов и заговорил о чемто постороннем, а меж тем уплыло еще полчаса, и гости
стали собираться по домам. Варнава все не показывался,
но зато, чуть только кучер Серболовой подал к крыльцу
лошадь, ворота сарая, скрывавшего учителя, с шумом
распахнулись, и он торжественно предстал глазам изумленных его появлением зрителей.
Препотенский был облачен во все свои обычные
одежды и обеими руками поддерживал на голове своей
похищенные им у матери новые ночвы, на которых теперь
симметрически были разложены известные человеческие кости.
Прежде чем кто-нибудь мог решить, что может значить появление Препотенского с такою ношей, учитель
прошел с нею величественным шагом мимо крыльца,
на котором стоял Туберозов, показал ему язык и вышел
через кладбище на улицу.
СОБОРЯНЕ
141
Гости просвирни только ахнули и не утерпели, чтобы
не посмотреть, чем окончится эта демонстрация. Выйдя
вслед за Варнавой на тихую улицу, они увидали, что
учитель подвигался тихо, вразвал, и нес свою ношу
осторожно, как будто это была не доска, укладенная иссохшими костями, а драгоценный и хрупкий сосуд,
взрезь с краями полный еще более многоценною жидкостью; но сзади их вдруг послышался тихий, прерываемый одышкой плач, и за спинами у них появилась облитая слезами просвирня.
Бедная старуха дрожала и, судорожно кусая кончики
сложенных вместе всех пяти пальцев руки, шептала:
— Что это он? что это он такое носит по городу?
И с этим, уразумев дело, она болезненно визгнула и,
с несвойственною ее летам резвостью, бросилась в погоню за сыном. Ветхая просвирня бежала, подпрыгивая
и подскакивая, как бегают дурно летающие птицы, прежде чем им подняться на воздух, а Варнава шел тихо;
но тем не менее все-таки трудно было решить, мог-
Н. С. ЛЕСКОВ
ла ли бы просвирня и при таком быстром аллюре догнать
своего сына, потому что он был уж в конце улицы, которую та только что начинала. Быть или не быть этому —
решил случай, давший всей этой процессии и погоне совершенно неожиданный оборот.
В то самое время, как вдова понеслась с неизвестными целями за своим ученым сыном, откуда-то сверху раздалось громкое и веселое:
— Эй! ур-р-ре-ре: не бей его! не бей! не бей!
Присутствовавшие при этой сцене оглянулись по направлению, откуда происходил этот крик, и увидели
на голубце одной из соседних крыш оборванца, который
держал в руке тонкий шест, каким обыкновенно охотники до голубиного лета пугают турманов. Этот крикун был
старогородский бирюч, фактотум и пролетарий, праздношатающийся мещанин, по прозванию комиссар Данилка.
142
Он пугал в это время своих турманов и не упустил случая,
смеха ради, испугать и учителя. Цель комиссара Данилки
была достигнута как нельзя более, потому что Препотенский, едва лишь услышал его предостерегающий клик,
как тотчас же переменил шаг и бросился вперед с быстротой лани.
Шибко скакал Варнава по пустой улице, а с ним вместе скакали, прыгали и разлетались в разные стороны кости, уложенные на его плоских ночвах; но все-таки они
не столько уходили от одной беды, сколько спешили навстречу другой, несравненно более опасной: на ближайшем перекрестке улицы испуганным и полным страха
глазам учителя Варнавы предстал в гораздо большей
против обыкновенного величине своей грозный дьякон
Ахилла.
По пословице: впереди стояла затрещина, а сзади —
тычок.
Глава 17
Чуть только бедный учитель завидел Ахиллу, ноги его
подкосились и стали; но через мгновение отдрогнули,
как сильно нагнетенные пружины, и в три сильных прыжка перенесли Варнаву через такое расстояние, которого
человеку в спокойном состоянии не перескочить бы
и в десять прыжков. Этим Варнава был почти спасен: он
теперь находился как раз под окном акцизничихи Бизюкиной, и, на его великое счастье, сама ученая дама стояла
у открытого окна.
— Берите! — крикнул ей, задыхаясь, Препотенский, — за мной гонятся шпионы и духовенство! —
с этим он сунул ей в окно свои ночвы с костями, но сам
был так обессилен, что не мог больше двинуться и прислонился к стене, где тут же с ним рядом сейчас очутился
Ахилла и, тоже задыхаясь, держал его за руку.
СОБОРЯНЕ
143
Дьякон и учитель похожи были на двух друзей, которые только что пробежались в горелки и отдыхают. В лице
дьякона не было ни малейшей злобы: ему скорей было весело. Тяжко дыша и поводя вокруг глазами, он заметил посреди дороги два торчащие из пыли человеческие ребра
и, обратясь к Препотенскому, сказал ему:
— Что же ты не поднимаешь вон этих твоих астрагелюсов?
— Отойдите прочь, я тогда подниму.
— Ну, хорошо: я отойду, — и дьякон со всею свойственною ему простотой и откровенностию подошел
к окну, поднялся на цыпочки и, заглянув в комнаты, проговорил: — Послушайте, советница, а вы, право, напрасно за этого учителя заступаетесь.
Но вместо ожидаемого ответа от «советницы» Ахилле
предстал сам либеральный акцизный чиновник Бизюкин
и показал ему голый череп скелета.
— Послушай, спрячь, сделай милость, это, а то я рассержусь, — попросил вежливо Ахилла; но вместо ответа
Н. С. ЛЕСКОВ
из дома послышался самый оскорбительный хохот, и сам
акцизный, стоя у окна, начал, смеясь, громко щелкать
на дьякона челюстями скелета.
— Перебью вас, еретики! — взревел Ахилла и сгреб
в обе руки лежавший у фундамента большой булыжный
камень с непременным намерением бросить эту шестипудовую бомбу в своих оскорбителей, но в это самое время,
как он, сверкая глазами, готов был вергнуть поднятую
глыбу, его сзади кто-то сжал за руку, и знакомый голос
повелительно произнес:
— Брось!
Это был голос Туберозова. Протопоп Савелий стоял
строгий и дрожащий от гнева и одышки. Ахилла его послушал; он сверкнул покрасневшими от ярости глазами
на акцизника и бросил в сторону камень с такою силой,
что он ушел на целый вершок в землю.
144
— Иди домой, — шепнул ему, и сам отходя, Савелий.
Ахилла не возразил и в этом и пошел домой тихо и сконфуженно, как обличенный в шалости добронравный
школьник.
— Боже! какой глупый и досадный случай! — произнес, едва переводя дух, Туберозов, когда с ним поравнялся его давешний собеседник Дарьянов.
— Да не беспокойтесь: ничего из этого не будет.
— Как не будет-с? будет то, что Ахиллу отдадут под
суд! Вы разве не слыхали, что он кричал, грозя камнем?
Он хотел их всех перебить!
— А увидите, что все это кончится одним смехом.
— Нет-с; это не кончится смехом, и здесь нет никакого смеха, а есть глупость, которою дрянные люди могут
воспользоваться.
И протопоп, ускорив шаг, шибко пошел домой, выписывая сердитые эсы концом своей трости.
В следующей части нашей хроники мы увидим, какие
все это будет иметь последствия и кто из двух прорицателей правее.
СОБОРЯНЕ
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 1
Утро, наступившее после ночи, заключившей день Мефодия Песношского, обещало день погожий и тихий.
Можно было ожидать даже, что он тих будет во всем:
и в стихиях природы, и в сердцах старогородских людей,
с которыми мы познакомились в первой части нашей
хроники. Этих убеждений был и сам протопоп. Вчерашняя усталость оказала ему хорошую услугу: он крепко
спал, видел мирные сны и, проснувшись утром, рассуждал, что авось-либо вся его вчерашняя тревога напрас-
145
на, авось-либо господь пронесет эту тучку, как он до сих
пор проносил многие другие, от которых никому вреда
не бывало.
«Да; мы народ не лиходейный, но добрый», — размышлял старик, идучи в полном спокойствии служить
раннюю обедню за сей народ не лиходейный, но добрый.
Однако же этот покой был обманчив: под тихою поверхностью воды, на дне, дремал крокодил.
Туберозов, отслужив обедню и возвратившись домой,
пил чай, сидя на том самом диване, на котором спал ночью, и за тем же самым столом, за которым писал свои
«нотатки». Мать протопопица только прислуживала мужу: она подала ему стакан чаю и небольшую серебряную
тарелочку, на которую протопоп Савелий осторожно поставил принесенную им в кармане просфору.
Сердобольная Наталья Николаевна, сберегая покой
мужа, ухаживала за ним, боясь каким бы то ни было вопросом нарушить его строгие думы. Она шепотом велела
девочке набить жуковским вакштафом и поставить в угол
Н. С. ЛЕСКОВ
на подносике обе трубки мужа и, подпершись ручкой под
подбородок, ждала, когда протоиерей выкушает свой
стакан и попросит второй.
Но прежде чем она дождалась этой просьбы, внимание
ее было отвлечено необычайным шумом, который раздался где-то невдалеке от их дома. Слышны были торопливые
шаги и беспорядочный говор, переходивший минутами
в азартный крик. Протопопица выглянула из окна своей
спальни и увидала, что шум этот и крик производила толпа людей, которые шли очень быстрыми шагами, и притом
прямо направлялись к их дому. Они на ходу толкались,
размахивали руками, спорили и то как бы упирались,
то вдруг снова почти бегом подвигались вперед.
«Что бы это такое?» — подумала протопопица и, выйдя в залу к мужу, сказала:
— Посмотри, отец Савелий, что-то как много народу
идет.
146
— Народу, мой друг, много, а людей нет, — отвечал
спокойно Савелий.
— Нет, в самом деле взгляни: очень уж много народу.
— Господь с ними, пусть их расхаживают; а ты дай-ка
мне еще стаканчик чаю.
Протопопица взяла стакан, налила его новым чаем и,
подав мужу, снова подошла к окну, но шумливой кучки
людей уже не было. Вместо всего сборища только три
или четыре человека стояли кое-где вразбивку и глядели
на дом Туберозова с видимым замешательством и смущением.
— Господи, да уж не горим ли мы где-нибудь, отец Савелий! — воскликнула, в перепуге бросаясь в комнату
мужа, протопопица, но тотчас же на пороге остановилась
и поняла, в чем заключалась история.
Протопопица увидала на своем дворе дьякона Ахиллу, который летел, размахивая рукавами своей широкой
рясы, и тащил за ухо мещанина комиссара Данилку.
Протопопица показала на это мужу, но, прежде чем
протопоп успел встать с своего места, дверь передней
с шумом распахнулась, и в залу протоиерейского дома
предстал Ахилла, непосредственно ведя за собой за ухо
раскрасневшегося и переконфуженного Данилку.
— Отец протопоп, — начал Ахилла, бросив Данилку
и подставляя пригоршни Туберозову.
Савелий благословил его.
За Ахиллой подошел и точно так же принял благословение Данилка. Затем дьякон отдернул мещанина на два
шага назад и, снова взяв его крепко за ухо, заговорил:
— Отец Савелий, вообразите-с: прохожу улицей и
вдруг слышу говор. Мещане говорят о дожде, что дождь
ныне ночью был послан после молебствия, а сей (Ахилла
уставил указательный палец левой руки в самый нос моргавшего Данилки), а сей это опровергал.
Туберозов поднял голову.
СОБОРЯНЕ
147
— Он, вообразите, говорил, — опять начал дьякон,
потянув Данилку, — он говорил, что дождь, сею ночью
шедший после вчерашнего мирского молебствия, совсем
не по молебствию ниспоследовал.
— Откуда же ты это знаешь? — сухо спросил Туберозов.
Сконфуженный Данилка молчал.
— Вообразите же, отец протопоп! А он говорил, —
продолжал дьякон, — что дождь излился только силой
природы.
— К чему же это ты так рассуждал? — процедил, собирая придыханием с ладони крошечки просфоры, отец
Туберозов.
— По сомнению, отец протопоп, — скромно отвечал
Данилка.
— Сомнения, как и самомнения, тебе, невежде круглому, вовсе не принадлежат, и посему достоин делатель
мзды своея, и ты вполне достойное по заслугам своим
и принял. А потому ступай вон, празднословец, из моего
Н. С. ЛЕСКОВ
дома.
Выпроводив за свой порог еретичествующего Данилку, протоиерей опять чинно присел, молча докушал свой
чай и, только когда все это было обстоятельно покончено, сказал дьякону Ахилле:
— А ты, отец дьякон, долго еще намерен этак свирепствовать? Не я ли тебе внушал оставить твое заступничество и не давать рукам воли?
— Нельзя, отец протопоп; утерпеть было невозможно,
потому что я уж это давно хотел доложить вам, как он, вообразите, все против божества и против бытописания, но прежде я все это ему, по его глупости, снисходил доселе.
— Да; когда не нужно было снисходить, то ты тогда
снисходил.
— Ей-богу, снисходил; но уж тогда он, слышу, начал
против обрядности.
148
— Да; ну, ты тогда что же сделал? — Протопоп улыб-
нулся.
— Ну уж этого я не вытерпел.
— Да; так и надо было тебе с ним всенародно по-
драться?
— И что же от того, что всенародно, отец протопоп?
Я предстою алтарю и обязан стоять за веру повсеместно.
Святой Николай Угодник Ария тоже ведь всенародно же
смазал…
— То святой Николай, а то ты, — перебил его Туберозов. — Понимаешь, ты ворона, и что довлеет тебе яко вороне знать свое кра, а не в свои дела не мешаться. Что ты
костылем-то своим размахался? Забыл ты, верно, что
в костыле два конца? На силищу свою, дромадер, все надеешься!
— Полагаюсь-с.
— Полагаешься? Ну так не полагайся. Не сила твоя
тебя спасла, а вот это, вот это спасло тебя, — произнес
протопоп, дергая дьякона за рукав его рясы.
— Что ж, отец протопоп, вы меня этим укоряете?
Я ведь свой сан и почитаю.
— Что! Ты свой сан почитаешь?
С этим словом протопоп сделал к дьякону шаг и, хлопнув себя ладонью по колену, прошептал:
— А не знаете ли вы, отец дьякон, кто это у бакалейной лавки, сидючи с приказчиками, папиросы курит?
Дьякон сконфузился и забубнил:
— Что ж, я, точно, отец протопоп… этим я виноват,
но это больше ничего, отец протопоп, как по неосторожности, ей-право, по неосторожности.
— Смотрите, мол, какой у нас есть дьякон франт, как
он хорошо папиросы муслит.
— Нет, ей-право, отец протопоп, вообразите, совсем
не для того. Что ж мне этим хвалиться? Ведь этою табачною
невоздержностью из духовных не я же один занимаюсь.
СОБОРЯНЕ
149
Туберозов оглянул дьякона с головы до ног самым
многозначащим взглядом и, вскинув вверх голову, спросил его:
— Что же ты мне этим сказать хочешь? То ли, что, мол,
и ты сам, протопоп, куришь?
Дьякон смутился и ничего не ответил. Туберозов указал рукой на угол комнаты, где стояли его три черешневые чубука, и проговорил:
— Что такое я, отец дьякон, курю?
Дьякон молчал.
— Говорите же, потрудитесь, что я курю? Я трубку
курю?
— Трубку курите, — ответил дьякон.
— Трубку? отлично. Где я ее курю? я ее дома курю?
— Дома курите.
— Иногда в гостях, у хороших друзей курю.
— В гостях курите.
— А не с приказчиками же-с я ее у лавок курю! —
вскрикнул, откидываясь назад, Туберозов и, постучав вну-
Н. С. ЛЕСКОВ
шительно пальцем по своей ладони, добавил: — Ступай
к своему месту, да смотри за собою. Я тебя много, много
раз удерживал, но теперь гляди: наступают новые порядки, вводится новый суд, и пойдут иные обычаи, и ничто
не будет в тени, а все въяве, и тогда мне тебя не защитить.
С этим протопоп стал своею большущею ногой на соломенный стул и начал бережно снимать рукой желтенькую канареечную клетку.
«Тьфу! Господи милосердный, за веру заступился
и опять не в такту!» — проговорил в себе Ахилла и,
вый дя из дома протопопа, пошел скорыми шагами
к небольшому желтенькому домику, из открытых окон
которого выглядывала целая куча белокуреньких детских головок.
Дьякон торопливо взошел на крылечко этого домика,
потом с крыльца вступил в сени и, треснувшись о перекладину лбом, отворил дверь в низенькую залу.
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]