Соборяне

— Не знаю.

— Не знаете? Ну так я же вам скажу, что им это так не пройдет! Да-с; я вот заберу мои кости, поеду в Петер­бург да там прямо в рожи им этими костями, в рожи! И пусть меня ведут к своему мировому.

— Ха-ха-ха! Вы прекрасно сделаете! — внезапно проговорила Серболова, стоявшая до этой минуты за гу­стым вишневым кустом и ни одним из собеседников не замеченная.

огонь.

— Ну, потому-то и закурите у другого.

— Угостил, — отнеслась к Дарьянову, улыбнувшись, Серболова. — Впрочем, пусть это не к обеду вспоминает­ся… Пойдемте лучше обедать.

— Нет-с, я ведь вам сказал, что я не пойду, и не пойду.

— Да вы на хлеб и на соль-то за что же сердитесь?

— Ну, вы на него не сердитесь — ведь он добрый.

— Добрый, конечно, он добрый, я не хочу на него лгать, что он зол. Я была его счастливая мать, и он прежде ко мне был добр даже до бесконечности, пока в шестой класс по философии перешел. Он, бывало, когда домой приез­жал, и в церковь ходил, и к отцу Савелию я его водила, и отец Савелий даже его до бесконечности ласкали и по безделице ему кое-чем помогали, но тут вдруг — и са­ма не знаю, что с ним поделалось: все начал умствовать. И с тех пор, как приедет из семинарии, все раз от разу ху­же да хуже, и, наконец, даже так против всего хорошего ожесточился, что на крестинах у отца Захарии зачал на са­мого отца протопопа метаться. Ах, тяжело это мне, душеч­ки! — продолжала старушка, горько сморщившись. — Те­перь опять я третьего дня узнала, что они с акцизничихой, с Бизюкиной, вдруг в соусе лягушек ели! Господи! Госпо­ди! каково это матери вынести? А что с голоду, что ль, это делается? Испорчен он. Я, как вы хотите, я иначе и не по­лагаю, что он испорчен. Мне отец Захария в «Домашней беседе» нарочно читал там: один благородный сын бесно­вался, десять человек удержать не могли. Так и Варнава! его никто не удержит. Робость имеет страшную, даже и недавно, всего еще года нет, как я его вечерами сама ку­да нужно провожала; но если расходится, кричит: «Не вы­дам своих! не выдам, — да этак рукой машет да пригова­ривает: — нет; резать всех, резать!» Так живу и постоянно гляжу, что его в полицию и в острог.

вышедшей старушке молодая дама.

Шутка удалась. Варнава имел предлог явиться, и притом явиться с достоинством. Он вошел в комнату, как жертва враждебных сил, и поместился в узком кон­це стола против Дарьянова. Между ними двумя, с тре­тьей стороны, сидела Серболова, а четвертая сторона стола оставалась пустою. Сама просвирня обыкновенно никогда не садилась за стол с сыном, не садилась она и нынче с гостями, а только служила им. Старушка была теперь в восторге, что видит перед собою своего много­ученого сына; радость и печаль одолевали друг друга на ее лице; веки ее глаз были красны; нижняя губа тихо вздрагивала, и ветхие ее ножки не ходили, а все бегали, причем она постоянно старалась и на бегу и при оста­новках брать такие обороты, чтобы лица ее никому не было видно.

— Да что же ты! Ей-богу, ты, Варнаша, пустой!

— Вы еще раз это повторите! — отозвался учитель.

— Маменька! — перебил ее, сердито крикнув, учитель .

— Маменька! — еще громче воскликнул Препо­тенский.