Соборяне

бойтесь, отец, было бы болото, а черти найдутся”. Эта по­следняя вещь была, для меня горше первой. „Кто сии черти, и что твои мерзкие уста болотом назвали?” — по­думал я в гневе и, не удержав себя в совершенном мол­чании, отвечал сему пану, что, „уважая сан свой, я даже и его на сей раз чертом назвать не хочу”. Чем же сие для меня кончилось? Ныне я бывший благочинный, и слава Тебе, Творцу моему, что еще не бывший поп и не расстри­га. Нет, сего ты, современный сочинитель повестей, должно быть не спишешь. Не постараешься, чтобы люди знали, как тяжело мне!

дят, но отчего же им всем это смешно, а моя утроба сим до кровей возмущается.

тием, и так и описал, и сего не срамлюсь и за доносчика себя не почитаю, ибо я русский и деликатность с таковы­ми людьми должен считать за неуместное.

чаиваться в республике, то за сие и отставлен. Даже невероятно!

7-го марта 1858 года. Исход Израилев был: поехали в Питер Россию направлять на все доброе все друзья

15-го августа. Пировали у городничего, и на сем пиру чуть не произошел скандал, опять по поводу спора об уме, и напомнило мне это старый спор, которому в мо­лодости моей когда-то я смеялся. Дьякон Ахилла и ле­карь сразились в споре обо мне: лекарь отвергал мой ум, а дьякон — возносил. Тогда на их шум, и особливо на крик лекаря, вошли мы, и я с прочими, и застали, что лекарь сидит на верху шкафа и отчаянно болтает ногами, производя стук, а Ахилла в спокойнейшем виде сидит по­среди комнаты в кресле и говорит: „Не снимайте его, по­жалуйста, это я его яко на водах повесих за его сопро­тивление”. Удерживая свой смех, я достаточно дьякона за его шалость пощунял и сказал, что сила не доказатель­ство. А он за сие мне поклонился и, отнесясь к лекарю, добавил: „А, что такое? Небось сам теперь видишь, что он министр юстиции”. Предивно, что этот казаковатый дья­кон как бы провидит, что я его смертельно люблю — сам за что не ведая, и он тоже меня любит, отчета себе в сем не отдавая.