Соборяне

— Она, голубка, и во сне озабочена, печется одним, как бы согреть и напоить меня, старого, теплым, а не зна­ет того, что согреть меня может иной уголь, горящий во мне самом, и лишь живая струя властна напоить ду­шевную жажду мою, которой нет утоления при одной мысли, что я старый… седой… полумертвец… умру ле­жачим камнем и… потеряю утешение сказать себе пред смертью, что… силился по крайней мере присягу выпол­нить и… и возбудить упавший дух собратий!

Старик задумался. Тонкие струйки вакштафного дыма, вылетая из-под его седых усов и разносясь по воздуху, окрашивались янтарного пронизью взошедшего солнца; куры слетели с насестей и, выйдя из закутки, отряхива­лись и чистили перья. Вот на мосту заиграл в липовую дудку пастух, на берегу зазвенели о водонос пустые ве­дра на плечах босой бабы; замычали коровы, и собствен­ная работница протопопа, крестя зевающий рот, погнала за ворота хворостиной коровку; канарейка трещит на окне, и день во всем сиянии.

«Да, — размышлял в себе протопоп, — надо уйти от себя, непременно уйти и… покинуть многозаботливость. Поищу сего».

На пороге калитки показалась молодая цыганка с ре­бенком у груди, с другим за спиной и с тремя цеплявши­мися за ее лохмотья.

Наталья Николаевна спала, и протопоп винил в этом себя, потому что все-таки он долго мешал ей уснуть то своим отсутствием, то своими разговорами, которых она хотя и не слушала, но которые тем не менее все-таки ее будили.

Он пошел в конюшню и сам задал двойную порцию овса паре своих маленьких бурых лошадок и тихо шел через двор в комнаты, как вдруг неожиданно увидал вхо­дившего в калитку рассыльного солдата акцизного Бизю­кина. Солдат был с книгой.

Протопоп взял из его рук разносную книгу и, развер-

— Фу ты, прах вас возьми, да уж это не шутка ли глу­пейшая?.. Неужто уж они вздумали шутить надо мною таким образом?!. Но нет, это не шутка: «Туберкулову»… Фамилия моя перековеркана с явным умыслом оскорбить меня и… и потом «соблазнительное и непристойное по­ведение» Ахиллы!.. Что все это такое значит и на что сплетается?.. Дабы их не потешить и не впасть в погреш­ность, испробуем метод выжидательный, в неясных слу­чаях единственно уместный.

Меж тем встала Наталья Николаевна и, много извиня­ясь пред мужем, что она вчера уснула во время его рас­сказа, начала собирать ему его обыкновенный путевой чемоданчик, но при этом была удивлена тем, что на во­прос ее: куда сунуть табак? протопоп коротко отвечал, что он больше не курит табаку, и вслед за тем обратился к вошедшему в эту минуту дьякону.

— Я сейчас еду по благочинию, а тебя попросил к се­бе, чтобы предупредить, — заговорил он к Ахилле, но тот его сейчас же перебил:

не изволили говорить, так все кончено.

Туберозов остановился и посмотрел на него присталь­ным, проницающим взором. Фигура и лицо дьякона были не в авантаже; его густые природные локоны лежали на голове как сдвинувшаяся фальшивая накладка; пра­вый висок был слишком далеко обнажен, левый закрыт до самого глаза.

— Нет, отец Савелий, здесь ничего, а вот тут, — тихо проговорил Ахилла, переводя руку протопопа себе на за­тылок.

— И больно даже, отец протопоп! — отвечал, ударив себя в грудь, Ахилла и горько заплакал, лепеча: — За это я себя теперь ежечасно буду угрызать.

— Да; это тебе все равно, кому я их отдал, но отдай же и ты кому-нибудь свою удаль: ты не юноша, тебе пятьде­сят лет, и ты не казак, потому что ты в рясе. А теперь еще раз будь здоров, а мне пора ехать.

лаков, и потом свою дружбу с Борноволоковым, и свои блестящие надежды на служебную карьеру, и наслед­ство в Самарской губернии, а в конце прибавлял легкий эскиз виденного им вчера старогородского общества, которое раскритиковал страшно и сделал изъятие для одной лишь почтмейстерши. «Эта женщина, — писал он, — вполне достойна того, чтобы на ней остановиться. Представь, что тут даже как будто что-то роковое, я уви­дал ее и сразу почувствовал к ней что-то сыновнее. Про­сто скажу тебе, что, кажется, если б она меня захотела высечь, то я поцеловал бы у нее с благодарностью руку. А впрочем, я и сам еще не знаю, чем это кончится, у нее есть две дочери. Одна из них настоящая мать, да и дру­гая, верно, будет не хуже. Кто, брат, знает, для чего неис­поведимые судьбы сблизили меня с этим семейством высокоуважаемой женщины? Может быть, придется про­петь „Ты прости, прощай, волюшка“. Не осуждай, брат,

Адресовав письмо на имя Николая Ивановича Ивано­ва, Термосесов погнул запечатанный конверт между дву­мя пальцами и, убедясь, что таким образом можно про­честь всю его приписку насчет почтмейстерши, крякнул и сказал: «Ну-ка, посмотрим теперь, правду ли говорил вчера Препотенский, что она подлепливает письма? Если правда, так я благоустроюсь».

«Комплот демократических социалистов, маскиру­ющихся патриотизмом, встречается повсюду, и здесь он группируется из чрезвычайно разнообразных элементов, и что всего вредоноснее, так это то, что в этом комплоте уже в значительной степени участвует духовенство — элемент чрезвычайно близкий к народу и потому самый опасный. Результаты печальных промахов либеральной терпимости здесь безмерны и неисчислимы. Скажу одно: с тех пор как некоторым газетам дозволено было истол­ковать значение, какое имело русское духовенство в Га­лиции, и наши многие священники, видимо, стремятся подражать галицким духовным. Они уже не довольству­ются одним исполнением церковных треб, а агитируют за свободу церкви и за русскую народность.

Не хочу предрешать, сколько он может быть вреден целям правительства, но я полагаю, что вред, который он может принести, а частию уже и приносит, велик беско­нечно. Протопоп Туберозов пользуется здесь большим уважением у всего города, и должно сознаться, что он владеет несомненным умом и притом смелостью, кото­рая, будучи развита долгим потворством начальства, до­ходит у него до бесстрашия. Такой человек должен бы быть во всех своих действиях ограничен как можно стро­же, а он между тем говорит обо всем, нимало не стесня­ясь, и вдобавок еще пользуется правом говорить всена­родно в церкви.

Идучи с этою бумагой, Термосесов кусал себе губы

— Подпишет ли каналья Борноволоков эту штуку? Да

Термосесов зашел сначала в контору, подал здесь письмо и потом непосредственно отправился к почтмей­стерше. Они встретились друзьями; он поцеловал ее ру­ку, она чмокнула его в темя и благодарила за честь его посещения.

— Да, она такая невнимательная, Дарья Николаевна, то есть не невнимательная, а не хозяйка.

— Вот именно для наблюдения! А вот, кстати, и те портреты, которые вы мне позволили принесть. Позволь­те, я их развешу.

— Ах, прошу вас, прошу вас об этом, — умолял Тер-

мосесов, и когда обольщенная им хозяйка вышла, он стал размещать по стене портреты на гвоздях, которые принес с собою в кармане.

Туалет девиц продолжался около часа, и во все это время не являлась и почтмейстерша.