Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Соборяне
.pdf
Ну, пока до очереди ждать, мы и зашли, да с холоду и выпили по две косушечки. А тут народу всякого: и послушники, и извозчики, и солдаты, и приказь — это уж самый
вредный народ, — и нашей тоже братии, духовенства.
Знакомцы хорошие из нашей округи тож нашлись, ну, для
соблюдения знакомства и еще по две косушечки раздавили. А тут приказный, что к парому отряжен, и этакий
шельма речистый, все нас заводить начал. Я говорю:
«Иди, брат, откуда пришел, иди, ты нам не родня». А он:
«Я, говорит, государю моему офицер!» Я говорю:
«Я и сам, брат, все равно что штаб-офицер». — «Штабофицер, — он говорит, — поп, а ты ему подначальный».
Я говорю, что у престола божия точно, что я ниже попа
стою по моему сану, а в политике, говорю, мы оба равны.
Спор пошел. Я разгорячился от этих самых от косушечекто да и говорю, что, говорю, ты знаешь, строка ты этакая!
Ты, я говорю, божьего писания понимать не можешь; у тебя кишок в голове нет. Ты вот, говорю, скажи, был ли хоть
один поп на престоле? «Нет, говорит, не был». А, мол, тото и есть, что не был. А дьякон был, и короною венчался.
«Кто такой? Когда это, говорит, было?» — «То-то, мол,
и есть когда? Я не арихметчик и этих годов в точности
не понимаю, а ты возьми да в книгах почитай, кто таков
был Григорий Отрепьев до своего воцарения заместо Димитрия, вот ты тогда и увидишь, чего дьяконы-то стоют?» — «Ну, то, говорит, Отрепьев; а тебе далеко, говорит, до Отрепьева». А я это пьяненький-то и брехни ему:
«А почем, говорю, ты знать можешь, что далеко? А может
быть, даже и совсем очень близко? Тот, говорю, на Димитрия был похож, а я, може, на какого-нибудь там ФранцаВенецыяна или Махмуда сдамся в одно лицо, вот тебе воцарюсь!» Только что я это проговорил, как, братцы вы
мои, этот приказный сделал сейчас крик, шум, свидетелей, бумаги. Схватили меня, связали, посадили на повозку с сотским и повезли. Да дай господи вечно доброе
здоровье, а по смерти царство небесное жандармскому
СОБОРЯНЕ
291
полковнику Альберту Казимировичу, что в те поры у нас
по тайной полиции был. Призвал он меня утром к себе,
жену свою вызвал, да и говорит: «Посмотри, душечка,
на самозванца!» Посмеялся надо мной, посмеялся, да
и отпустил. «Ступай, говорит, отец Махмуд, а вперед
косушки-то счетом глотай». Дай бог ему много лет! —
повторил еще раз отец дьякон и, еще раз подняв рюмочку с настойкой, добавил: — вот даже и сейчас выпью
за его здоровье!
— Ну, это вы избавились от большой беды, — протянул майор.
— Да как же не от большой? Я потому и говорю: поляк — добрый человек. Поляк власти не любит, и если
что против власти — он всегда снисходительный.
Около полуночи беседа этих трех отшельников была
прервана; настало и их время присоединиться к обществу: их позвали к столу.
Когда немножко выпивший и приосанившийся дьякон
вошел в залу, где в это время стоял уже накрытый к ужи-
Н. С. ЛЕСКОВ
ну стол и тесно сдвинутые около него стулья, капитан Повердовня взял Ахиллу за локоть и, отведя его к столику,
у которого пили водку, сказал:
— Ну-ка, дьякон, пусти на дам хорошего глазенапа.
— Это зачем? — спросил дьякон.
— А чтоб они на тебя внимание обратили.
— Ну да, поди ты! стану я о твоих дамах думать! Чем
мне, вдовцу, на них смотреть, так я лучше без всякого
греха две водки выпью.
И, дав такой ответ, Ахилла действительно выпил, да
и все выпили пред ужином по комплектной чарке. Исключение составлял один отец Захария, потому что у него
якобы от всякого вина голова кружилась. Как его ни
упрашивали хоть что-нибудь выпить, он на все просьбы
отвечал:
— Нет, нет, освободите! Я ровно, ровно вина никакого не пью.
292
— Нынче все пьют, — уговаривали его.
— Действительно, действительно так, ну а я не могу.
— Курица, и та пьет, — поддерживал потчевавших
дьякон Ахилла.
— Что ж, пускай и курица!.. Глупо это довольно, что
ты, братец, мне курицу представляешь…
— Хуже курицы вы, отец, — укорял Ахилла.
— Не могу! Чего хуже курицы? Не могу!
— Ну, если уж вина никакого не можете, так хоть хе-
ресу для политики выпейте!
Захария, видя, что от него не отстают, вздохнул и, при-
няв из рук дьякона рюмку, ответил:
— Ну, еще ксересу так и быть; позвольте мне ксересу.
Глава 7
Бал вступал в новую фазу развития.
Только что все сели за стол, капитан Повердовня тотчас же успел встать снова и, обратившись к петербургской филантропке, зачитал:
Приветствую тебя, обитатель
Нездешнего мира!
Тебя, которую послал создатель,
Поет моя лира.
Слети к нам с высот голубого эфира,
Тебя ждет здесь восторг добродушный;
Прикоснись веществам сего пира,
Оставь на время мир воздушный.
Аристократка откупщичьей породы выслушала это
стихотворение, слегка покраснев, и взяла из рук Повердовни листок, на котором безграмотною писарскою рукой
с тысячью росчерков были написаны прочитанные стихи.
Хозяйка была в восторге, но гости ее имели каждый
свое мнение как об уместности стихов Повердовни, так
293
СОБОРЯНЕ
и об их относительных достоинствах или недостатках.
Мнения были различны: исправник, ротмистр Порохонцев, находил, что сказать стихи со стороны капитана Повердовни во всяком случае прекрасно и любезно. Препотенский, напротив, полагал, что это глупо; а дьякон
уразумел так, что это просто очень хитро, и, сидя рядом
с Повердовней, сказал капитану на ухо:
— А ты, брат, я вижу, насчет дам большой шельма!
Но как бы там ни было, после стихов Повердовни всем
обществом за столом овладела самая неподдельная веселость, которой почтмейстерша была уже и не рада. Говор
не прекращался, и не было ни одной паузы, которою хозяйка могла бы воспользоваться, чтобы заговорить о сосланном протопопе. Между тем гостья, по-видимому,
не скучала, и когда заботливая почтмейстерша в конце
ужина отнеслась к ней с вопросом: не скучала ли она? Та
с искреннейшею веселостью отвечала, что она не умеет
ее благодарить за удовольствие, доставленное ей ее гостями, и добавила, что если она может о чем-нибудь со-
Н. С. ЛЕСКОВ
жалеть, то это только о том, что она так поздно познакомилась с дьяконом и капитаном Повердовней. И госпожа
Мордоконаки не преувеличивала; непосредственность
Ахиллы и капитана сильно заняла ее. Повердовня, услыхав о себе такой отзыв, тотчас же в ответ на это раскланялся. Не остался равнодушен к такой похвале и дьякон:
он толкнул в бок Препотенского и сказал ему:
— Видишь, дурак, как нас уважают, а о тебе ничего.
— Вы сами дурак, — отвечал ему шепотом недовольный Варнава.
Повердовня же минуту подумал, крепко взял Ахиллу
за руку, приподнялся с ним вместе и от лица обоих проговорил:
294
Мы станем свято твою память чтить,
Хранить ее на многие и счастливые лета,
Позволь, о светлый дух, тебя молить:
Да услышана будет молитва эта!
И затем они, покрытые рукоплесканиями, сели.
— Вот видишь, а ты опять никаких и стихов не знаешь, — укорил Варнаву дьякон Ахилла; а Повердовня
в эти минуты опять вспрыгнул уже и произнес, обращаясь к хозяйке дома:
Матреной ты наречена
И всем женам предпочтена.
Ура!
— Что это за капитан! Это совсем душа общества, —
похвалила Повердовню хозяйка.
— А ты все ничего! — надоедал Варнаве дьякон.
— Все! все! Пусть исправник начинает!
— Давайте все говорить стихи!
— Все! все! Пусть исправник начинает!
— А что ж такое: я начну! — отвечал исправник —
Без церемонии: кто что может, тот и читай.
— Начинайте! Да что ж такое, ротмистр! ей-богу, начинайте!
Ротмистр Порохонцев встал, поднял вровень с лицом
кубок и, посмотрев сквозь вино на огонь, начал:
СОБОРЯНЕ
Когда деспот от власти отрекался,
Желая Русь как жертву усыпить,
Чтобы потом верней ее сгубить,
Свободы голос вдруг раздался,
И Русь на громкий братский зов
Могла б воспрянуть из оков.
Тогда, как тать ночной, боящийся рассвета,
Позорно ты бежал от друга и поэта,
Взывавшего грехи жидов,
Отступничество униатов,
295
Все прегрешения сарматов
Принять я на душу готов,
Лишь только б русскому народу
Мог возвратить его свободу!
Ура!
— Все читают, а ты ничего! — опять отнесся к Препотенскому Ахилла. — Это, брат, уж как ты хочешь, а если
ты пьешь, а ничего не умеешь сказать, ты не человек,
а больше ничего как бурдюк с вином.
— Что вы ко мне пристаете с своим бурдюком! Сами
вы бурдюк, — отвечал учитель.
— Что-о-о-о? — вскричал, обидясь, Ахилла. — Я бурдюк?.. И ты это мог мне так смело сказать, что я бурдюк?!
— Да, разумеется, бурдюк.
— Что-о-о?
— Вы сами не умеете ничего прочесть, вот что!
— Я не умею прочесть? Ах ты, глупый человек! Да
я если только захочу, так я такое прочитаю, что ты должен будешь как лист перед травой вскочить да на ногах
Н. С. ЛЕСКОВ
слушать!
— Ну-ну, попробуйте, прочитайте.
— Да и прочитаю, и ты теперь, кстати, сейчас можешь
видеть, что у меня действительно верхняя челюсть ходит…
И с этим Ахилла встал, обвел все общество широко
раскрытыми глазами и, постановив их на стоявшей посреди стола солонке, начал низким бархатным басом отчетистое:
— «Бла-годенствен-н-н-ное и мир-р-рное житие, здрр-ра-авие же и спас-с-сение… и во всем благ-г-гое
поспеш-шение на вр-р-раги же поб-б-беду и одолление…» — и т. д. и т. д.
Ахилла все забирался голосом выше и выше, лоб, скулы, и виски, и вся верхняя челюсть его широкого лица все
более и более покрывались густым багрецом и потом;
глаза его выступали, на щеках, возле углов губ, обознача-
296
лись белые пятна, и рот отверст был как медная труба,
и оттуда со звоном, треском и громом вылетало многолетие, заставившее все неодушевленные предметы в целом
доме задрожать, а одушевленные подняться с мест и,
не сводя в изумлении глаз с открытого рта Ахиллы, тотчас, по произнесении им последнего звука, хватить общим хором: «Многая, многая, мно-о-о-огая лета, многая
ле-е-ета!»
Один Варнава хотел остаться в это время при своем
занятии и продолжать упитываться, но Ахилла поднял его
насильно и, держа его за руку, пел: «Многая, многая, мноо-о-гая лета, многая лета!»
Городской голова послал Ахилле чрез соседа синюю
бумажку.
— Это что же такое? — спросил Ахилла.
— Всей палате. Хвати «всей палате и воинству», —
просил голова.
Дьякон положил ассигнацию в карман и ударил:
— «И вс-сей пал-лате и в-воинству их мно-о-огая
лет-тта!»
Это Ахилла сделал уже превзойдя самого себя, и зато,
когда он окончил многолетие, то петь рискнул только
один привычный к его голосу отец Захария, да городской
голова: все остальные гости пали на свои места и полулежали на стульях, держась руками за стол или друг
за друга.
Дьякон был утешен.
— У вас редкий бас, — сказала ему первая, оправясь
от испуга, петербургская дама.
— Помилуйте, это ведь я не для того, а только чтобы
доказать, что я не трус и знаю, что прочитать.
— Ишь, ишь!.. А кто же тут трус? — вмешался Захария.
— Да, во-первых, отец Захария, вы-с! Вы ведь со старшими даже хорошо говорить не можете: заикаетесь.
СОБОРЯНЕ
297
— Это правда, — подтвердил отец Захария, — я пред
старшими в таковых случаях, точно, заикаюсь. Ну а ты,
а ты? Разве старших не боишься?
— Я?.. мне все равно: мне что сам владыка, что кто
простой, все равно. Мне владыка говорит: так и так, братец, а я ему тоже: так и так, ваше преосвященство; только
и всего
— Правда это, отец Захария? — пожелал осведомиться преследующий дьякона лекарь.
— Врет, — спокойно отвечал, не сводя своих добрых
глаз с дьякона, Бенефактов.
— И он также архиерею в землю кувыркается?
— Кувыркается-с.
— Никогда! У меня этого и положения нет, — вырубал дьякон, выдвигаясь всею грудью. — Да мне и невозможно. Мне если б обращать на всех внимание, то я и
жизни бы своей был не рад. У меня вот и теперь не то что
владыка, хоть он и преосвященный, а на меня теперь всякий день такое лицо смотрит, что сто раз его важнее.
Н. С. ЛЕСКОВ
— Это ты про меня, что ли, говоришь? — спросил лекарь.
— С какой стати про тебя? Нет, не про тебя.
— Так про кого же?
— Ты давно ли читал новые газеты?
— А что ж там такого писали? — спросила, как дитя
развеселившаяся, гостья.
— Да по распоряжению самого обер-протопресвитера
Бажанова послан придворный регент по всей России для
царской певческой басов выбирать. В генеральском чине
он и ордена имеет, и даром что гражданский, а ему архиерей все равно что ничего, потому что ведь у государя
и кучер, который на козлах ездит, и тот полковник. Ну-с,
а приказано ему, этому регенту, идти потаенно, вроде как
простолюдину, чтобы баса при нем не надюжались,
а по воле бы он мог их выслушать.
298
Дьякон затруднялся продолжать, но лекарь его подо-
гнал:
— Ну что ж далее?
— А далее этот царский регент теперь пятую неделю
в нашем городе находится, вот что! Я и вижу, как он
в воскресенье войдет в синей сибирке и меж мещанами
и стоит, а сам все меня слушает. Теперь другой на моем
месте что бы должен делать? Должен бы он сейчас пред
царским послом мелким бесом рассыпаться, зазвать его
к себе, угостить его водочкой, чаем попотчевать; ведь
так? А у меня этого нет. Хоть ты и царский регент, а я,
брат, нет… шалишь… поступай у меня по закону, а не хочешь по закону, так адью, мое почтенье.
— Это он все врет? — отнесся к отцу Захарии лекарь.
— Врет-с, — отвечал, по обыкновению спокойно,
отец Захария. — Он немножко выпил, так от него уж теперь правды до завтра не услышишь, все будет в мечтании хвастать.
— Нет, это я верно говорю.
— Ну, полно, — перебил отец Захария. — Да тебе,
братец, тут нечем и обижаться, когда у тебя такое заведение мечтовать по разрешении на вино.
Ахилла обиделся. Ему показалось, что после этого ему
не верят и в том, что он не трус, а этого он ни за что не мог
снесть, и он клялся за свою храбрость и требовал турнира, немедленного и самого страшного.
— Я всем хочу доказать, что я всех здесь храбрее,
и докажу.
— Этим, отец дьякон, не хвалитесь, — сказал майор. — Особенно же вы сами сказали, что имеете слабость… прихвастнуть.
— Ничего, слабость имею, а хвалюсь: я всех здесь
храбрее.
— Не хвалитесь. Иной раз и на храбреца трус находит, а другой раз трус чего и не ждешь наделает, да-с,
да-с, это были такие примеры.
СОБОРЯНЕ
299
— Ничего, подавай.
— Да кого ж подавать-с? Позвольте, я лучше пример
представлю.
— Ничего, представляйте.
Глава 8
— У нас, как я с Кавказа перевелся, — начал майор, — был полковник, превеселый начальник и службист.
Саблю золотую имел за храбрость. Делали мы Венгерскую кампанию в сорок восьмом году. Ночью нужно было охотников послать, а тут попойка шла. Полковник
и говорит: «Сколько охотников?» Адъютант отвечает:
«Сто десять охотников». — «Ого! — говорит полковник,
а сам в преферанс играет. — Это, говорит, много. Нет ли
между ними трусов?» Адъютант говорит: «Нету». —
«А если есть?» — «Не надеюсь, говорит, господин полковник». — «А нуте-ка, говорит, соберите их». Собрали.
«Ну-ка, — говорит полковник, — попробуем. Кто самый
Н. С. ЛЕСКОВ
храбрый? Кто за старшего?» Такой-то, Сергеев там, что
ли, или Иванов. «Позвать, говорит, его сюда. Ты за старшего идешь?» — «Я, говорит, ваше высокоблагородие». — «Ты не трус?» — «Никак нет, говорит, ваше высокоблагородие». — «Не трус?» — «Нет». — «Ну, если
не трус, потяни меня за ус». Солдатик стал, да и ни с места, и оробел. Кликнули другого, и другой тоже, третьего,
и третий, и пятый, и десятый. Все трусами в этот раз оказались.
— Ах, лукавый его возьми! Вот выдумщик! — воскликнул весело Ахилла. — «Трус, потяни меня за ус!» Хаха-ха!.. Это отлично! Капитан, пусть, друг, тебя учитель
Варнава за ус тронет.
— Охотно, — отвечал капитан.
Препотенский отказывался, но его раздражили злыми
насмешками над его трусостью, и он согласился.
300
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]