Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Соборяне
.pdf
ваших артикулов всю жизнь не припомнить, и я лучше буду один порядок держать.
Дьякон пошел к новому протопопу проситься на две
недели в губернский город и насильно поцеловал у него
руку, сказав:
— Вы меня извините; а то я иначе путаюсь.
И вот Ахилла на воле, на пути, в который так нетерпеливо снаряжался с целями самого грандиозного свойства: он, еще лежа в своем чулане, прежде всех задумал
поставить отцу Туберозову памятник, но не в тридцать
рублей, а на все свои деньги, на все двести рублей, которые выручил за все свое имущество, приобретенное трудами целой жизни. Ахилла считал эти деньги вполне достаточными для того, чтобы возвести монумент на диво
временам и народам, монумент столь огромный, что идеальный план его не умещался даже в его голове.
Глава 11
Октябрьская ночь была холодна и сумрачна; по небу
быстро неслись облака, и ветер шумел голыми ветвями
придорожных ракит. Ахилла все не останавливаясь шел,
и когда засерел осенний рассвет, он был уже на половине дороги и смело мог дать себе роздых.
Он свернул с дороги к большому омету соломы, прилег за ним от ветра, закрыл полой голову и заснул.
День был такой же, как ночь: холодное солнце то выглянет и заблещет, то снова занавесится тучами; ветер
то свирепеет и рвет, то шипит змеей по земле. Пола, которою дьякон укутал свою голову, давно была сорвана с его
головы и билась по ветру, а солнце, выскакивая из-за облак, прямо освещало его богатырское лицо. Дьякон все
спал. День уже совсем обогрелся, и в вытоптанном жнивье, в котором лежал Ахилла, уткнувшись головой в соло-
СОБОРЯНЕ
351
му омета, показались последние запоздалые жильцы
умершей нивы: на сапог Ахиллы всползла жесткая чернокожая двухвостка, а по его бороде, едва плетясь и вздрагивая, поднялся полуокоченевший шмель. Бедное насекомое, обретя тепло и приют в густой бороде дьякона, начало копошиться и разбудило его: Ахилла громко фыркнул,
потянулся, вскочил, забросил за плечи свой узел и, выпив
на постоялом дворе за грош квасу, пошел к городу.
К сумеркам он отшагал и остальные тридцать пять
верст и, увидев кресты городских церквей, сел на отвале
придорожной канавы и впервые с выхода своего задумал
попитаться: он достал перенедельничавшие у него в кармане лепешки и, сложив их одна с другою исподними
корками, начал уплетать с сугубым аппетитом, но всетаки не доел их и, сунув опять в тот же карман, пошел
в город. Ночевал он у знакомых семинаристов, а на другой день рано утром пришел к Туганову, велел о себе доложить и сел на коник в передней.
Прошел час и другой, Ахиллу не звали. Он уже не раз
Н. С. ЛЕСКОВ
спрашивал часто пробегавшего мимо казачка:
— Дворецкий! что ж: когда меня позовут?
Но дворецкий даже и не считал нужным отвечать мужиковатому дьякону в пыльной нанковой рясе.
Не отдохнув еще как должно от вчерашнего перехода,
Ахилла начал дремать, но как дрема была теперь для него
не у места, то он задумал рассеяться едою, к чему недоеденные вчера куски лепешки представляли полную возможность. Но только что он достал из подрясника остаток этих лепешек и хотел обдуть налипший к ним сор, как
вдруг остолбенел и потом вскочил как ужаленный и бросился без всякого доклада по незнакомым ему роскошным покоям дома. По случаю он попал прямо в кабинет
предводителя и, столкнувшись с ним самим лицом к лицу, воскликнул:
— Отцы! кто в бога верует, пособите мне! Посмотрите, какое со мною несчастие!
352
— Что, что такое с тобою? — вопросил удивленный
Туганов.
— Пармен Семеныч! что я, злодей, сделал! — вопиял
потерявшийся от ужаса Ахилла.
— Что ты, убил кого, что ли?
— Нет, я бежал к вам пешком, чтобы вы мне хорошо
посоветовали, потому что я хочу протопопу памятник
ставить за двести рублей.
— Ну так что ж? Или у тебя отняли деньги?
— Нет, не отняли, а хуже.
— Ты их потерял?
— Нет, я их съел!
И Ахилла в отчаянии поднес к глазам Туганова исподнюю корку недоеденной лепешки, к которой словно
припе чен был один уцелевший уголок сторублевой бумажки.
Туганов тронул своими тонкими ногтями этот уголок
и, отделив его от корки, увидал, что под ним ниже еще
плотнее влип и присох такой же кусок другого билета.
Предводитель не выдержал и рассмеялся.
— Да; вот, как видите, все съел, — утверждал дьякон,
кусая в растерянности ноготь на своем среднем пальце,
и вдруг, повернувшись, сказал: — Ну-с, затем прошу прощения, что обеспокоил, прощайте!
Туганов вступился в его спасение.
— Полно, братец, приходить в отчаяние, — сказал
он, — все это ничего не значит; мне в банке обменяют
твои бумажки, а ты бери у меня другие и строй памятник
попу Савелию, я его любил.
И с этим он подал Ахилле два новые сторублевые билета, а его объедки прибрал для приобщения к фамильным антикам.
Эта беда была поправлена, но начиналась другая: надо было сочинить такой памятник, какого хотел, но не мог
никак сообразить Ахилла.
Он и эту беду поверг на воззрение Туганова.
СОБОРЯНЕ
353
— Я хочу, Пармен Семеныч, — говорил он, — чтобы
памятник за мои деньги был как можно крепкий и обширный.
— Пирамиду закажи из гранита.
Туганов велел подать себе из шкафа одну папку и, достав оттуда рисунок египетской пирамиды, сказал:
— Вот такую пирамиду!
Мысль эта Ахилле страшно понравилась, но он усумнился, хватит ли у него денег на исполнение? Он получил
в ответ, что если двухсот рублей не хватит, то Туганов,
уважая старика Туберозова, желает сам приплатить все,
что недостанет.
— А ты, — молвил он, — будешь строитель, и строй
по своему усмотрению, что хочешь!
— Вот уж это… — заговорил было, растерявшись,
Ахилла, но вместо дальнейших слов ударил поклон в землю и, неожиданно схватив руку Туганова, поцеловал ее.
Туганов был тронут: назвал Ахиллу «добрым мужиком» и предложил ему поместиться у него на мезонине.
Н. С. ЛЕСКОВ
Дьякон немедленно перешел от семинаристов на двор
к предводителю и начал хлопотать о заказе камня. Он
прежде всего старался быть крайне осторожным.
— Что такое? — говорил он себе, — ведь и вправду
точно, куда я стремлюсь, туда следом за мной и все беспорядки.
И он молил бога, хоть теперь, хоть раз в жизни, избавить его от всех увлечений и сподобить его исполнить
предпринимаемое дело вполне серьезно.
Глава 12
Дьякон обошел всех известных в городе монументщиков и остановился на самом худшем, на русском жерновщике, каком-то Попыгине. Два монументщика из немцев
рассердили дьякона тем, что все желали знать, «позво-
354
лит ли масштаб» построить столь большую пирамиду, какую он им заказывал, отмеряя расстояние попросту шагами, а вышину подъемом руки.
Жерновщик Попыгин понял его короче: они все размерили шагами и косыми саженями, и уговорились они
тоже на слове, ударили по рукам, и пирамида была заказана и исполнялась. Ахилла смотрел, как двигали, ворочали и тесали огромные камни, и был в восторге от их
больших размеров.
— Вот этак-то лучше без мачтаба, — говорил он, —
как хотим, так и строим.
Русский мастер Попыгин его в этом поддерживал.
Туганов выслушивал рапорты Ахиллы о движении работ и ни о чем с ним не спорил, ни в чем не противоречил. Он тешил этого богатыря памятником, как огорченного ребенка тешат игрушкой.
Через неделю и пирамида и надписание были совсем
готовы, и дьякон пришел просить Туганова взглянуть на
чудесное произведение его творческой фантазии. Это
была широчайшая расплюснутая пирамида, с крестом наверху и с большими вызолоченными деревянными херувимами по углам.
Туганов осмотрел монумент и сказал: «живет»; а дьякон был просто восхищен. Пирамиду разобрали и, разобранную, повезли на девяти санях в Старгород. На десятых
санях сзади обоза ехал сам Ахилла, сидя на корточках,
в засаленном тулупе, между четырех деревянных вызолоченных и обернутых рогожей херувимов. Он был в восторге от великолепия памятника, но к его восторгу примешивалось некоторое беспокойное чувство: он боялся, как бы
кто не стал критиковать его пирамиды, которая была для
него заветным произведением его ума, вкуса, преданности
и любви к усопшему Савелию. Чтоб избежать критиканов,
Ахилла решил довершить пышное сооружение как можно
секретнее и, прибыв в Старгород ночью, появился только
СОБОРЯНЕ
355
одному Захарии и ему рассказал все трудности, преодоленные им при исполнении пирамиды.
Но Ахилле не удалось собрать монумент в секрете.
Разложенные на подводах части пирамиды Савелия
на следующее же утро сделались предметом всеобщего
внимания. Собравшиеся кучи горожан были особенно
заинтересованы сверкавшими из рогож руками и крыльями золоченых херувимов; эти простые люди горячо
спорили и не могли решить, какого свойства эти херувимы: серебряные они или позолоченные?
— Серебряные и позолоченные, а в середке бриллиантами наколоченные, — разъяснил им Ахилла, в это же
самое время расталкивая сограждан, толпившихся вокруг собирателей пирамиды.
Докучали Ахилле и граждане высших сфер. Эти, как
ему показалось, даже прямо нарочно пришли с злобною
целию критиковать.
— Это просто я не знаю как и назвать, что это такое!
Все, все, все как есть нехорошо. Ах ты боже мой! Мож-
Н. С. ЛЕСКОВ
но ли так человека огорчать? Ну, если не нравится тебе,
нехорошо, — ну, потерпи, помолчи, уважь… ведь я же
старался… Тьфу! Что за поганый народ — люди!
И несамолюбивый и нечестолюбивый Ахилла, постоянно раздражаясь, дошел до того, что стал нестерпим: он
не мог выносить ни одного слова о Туберозове. Самые
похвалы покойнику приводили его в азарт: он находил,
что без них лучше.
— Что хвалить! — говорил он Бенефактову. — Вы,
отец Захария, воля ваша, легкомысленник; вы вспоминаете про него словно про молоко в коровий след.
— Да я разве что худое про него говорю?
— Да не надо ничего про него говорить, теперь не такое время, чтобы про сильно верующих спорить.
— Ишь ты цензор какой! Значит, его и похвалить
нельзя?
356
— Да что его хвалить? Он не цыганская лошадь, чтоб
его нахваливать.
— Ты совершенно, совершенно несуразный человек, — говорил Захария, — прежде ты был гораздо
лучше.
С другими Ахилла был еще резче, чем с Бенефактовым, и, как все, признав раздражительность Ахиллы, стали избегать его, он вдруг насел на одну мысль: о тщете
всего земного и о смерти.
— Как вы хотите-с, — рассуждал он, — а это тоже
не пустое дело-с вдруг взять и умереть и совсем бог знает где, совсем в другом месте очутиться.
— Да тебе рано об этом думать, ты еще не скоро
умрешь, — утешал его Захария.
— Почему вы это, отец Захария, предусматриваете?
— По сложению твоему… и уши у тебя какие…
крепкие.
— Да по сложению-то и по ушам мне и самому, разумеется, пожалуй, ввек не умереть, а долбней бы добивать
меня надо; но это… знаете, тоже зависит и от фантазии,
и потому человек должен об этом думать.
И, наконец, дьякон впал взаправду в тягостнейшую
ипохондрию, которую в нем стали и замечать, и заговорили, что он на себя смерть зовет.
С этих пор каморочка завещанного на школу протопопского дома, где до времени ютился философствующий Ахилла, сделалась для одних предметом участливого или любопытного внимания, а для других местом
таинственного страха.
Протоиерей Грацианский, навестив дьякона, упрекал его
за добровольное изгнание и убеждал, что такое удаление
от людей неблагоразумно, но Ахилла спокойно отвечал:
— Благоразумного уже поздно искать: он похоронен.
Лекарю Пуговкину, которого дьякон некогда окунал
и который все-таки оставался его приятелем и по дружбе
СОБОРЯНЕ
357
пришел его утешить и уверять, что он болен и что его надо лечить, Ахилла вымолвил:
— Это ты, друг, правду говоришь: я всеми моими мнениями вокруг рассеян… Размышляю — не знаю о чем,
и все… меня… знаешь, мучит (Ахилла поморщился и докончил шепотом) тоска!
— Ну да, у тебя очень возвышенная чувствительность.
— Как ты назвал?
— У тебя возвышенная чувствительность.
— Вот именно чувствительность! Все меня, знаешь,
давит, и в груди как кол, и я ночью сажусь и долговременно не знаю, о чем сокрушаюсь и плачу.
Приехала навестить его духовная дочь Туберозова,
помещица Серболова. Ахилла ей обрадовался. Гостья
спросила его:
— Чем же это вы, отец дьякон, разболелись? Что с вами такое сделалось?
— А у меня, сударыня, сделалась возвышенная чув-
Н. С. ЛЕСКОВ
ствительность: после отца протопопа все тоска и слезы.
— У вас возвышенные чувства, отец дьякон, — отвечала дама.
— Да… грудь спирает, и все так кажется, что жить
больше незачем.
— Откуда вы это взяли, что вам жить не надо?
— А пришли ко мне три сестрицы: уныние, скука и печаль, и все это мне открыли. Прощайте, милостивая государыня, много ценю, что меня посетили.
И дьякон выпроводил ее, как выпроваживал всех других, и остался опять со своими «тремя сестрицами» и возвышенною чувствительностью.
Но вдруг произошло событие, по случаю которого
Ахилла встрепенулся: событие это была смерть карлика
Николая Афанасьевича, завещавшего, чтоб его хоронили
отец Захария и Ахилла, которым он оставил за то по пяти
358
рублей денег да по две пары чулок и по ночному бумажному колпачку своего вязанья.
Возвратясь с похорон карлика, дьякон не только как
бы повеселел, а даже расшутился.
— Видите, братцы мои, как она по ряду всю нашу дюжину обирать зачала, — говорил он, — вот уже и Николай Афанасьевич помер: теперь скоро и наша с отцом Захарией придет очередь.
И Ахилла не ошибался. Когда он ждал ее встречи, она,
милостивая и неотразимая, стояла уже за его плечами
и приосеняла его прохладным крылом своим.
Хроника должна тщательно сберечь последние дела
богатыря Ахиллы — дела, вполне его достойные и пособившие ему переправиться на ту сторону моря житейского в его особенном вкусе.
Глава 13
Старгород оживал ввиду приближения весны: река
собиралась вскрыться, синела и пучилась; по обоим берегам ее росли буяны кулеи с хлебом и ладились широкие барки.
Из голодавших зимой деревень ежедневно прибывали в город толпы оборванных мужиков в лаптях и белых
войлочных колпачках. Они набивались в бурлаки из одних податей и из хлеба и были очень счастливы, если их
брали сплавлять в далекие страны тот самый хлеб, которого недоставало у них дома. Но и этого счастья, разумеется, удостоивались не все. Предложение труда далеко превышало запрос на него. Об этих излишних людях
никто не считал себя обязанным заботиться, нанятые
были другое дело — о них заботились. Их подпускали
к пище при приставниках, которые отгоняли наголодавшихся от котла, когда они наедались в меру. До отвала
СОБОРЯНЕ
359
наголодавшимся нельзя давать есть, эти, как их называют, «жадники» объедаются, «не просиживают зобов»
и мрут от обжорства. Недавно два такие голодные «жадника» — родные братья, рослые ребята с Оки, сидя друг
против друга за котлом каши, оба вдруг покатились
и умерли. Лекарь вскрыл трупы и, ища в желудке отравы,
нашел одну кашу, кашей набит растянутый донельзя желудок, кашей набит был пищевод, и во рту и в гортани
везде лежала все та же самая съеденная братьями каша.
Грех этой кончины падал на приставника, который
не успел вовремя отогнать от пищи наголодавшихся братьев «жадников». Недосмотр был так велик, что в другой
артели в тот же день за обедом посинели и упали два
другие человека, эти не умерли только благодаря тому,
что случился опытный человек, видавший уже такие виды. Объевшихся раздели донага и держали животами
пред жарким костром. Товарищи наблюдали, как из вытапливаемых бурлаков валил пар, и они уцелели и пошли на выкормку.
Н. С. ЛЕСКОВ
Все это сцены, известные меж теми, что попадали
с мякины на хлеб, но рядом с этим шли и другие, тоже,
впрочем, довольно известные сцены, разыгрываемые
оставшимися без хлеба ночами, по глухим и уединенным улицам города, вдруг ни с того ни с сего начали показываться черти. Один такой внезапный черт, в полной
адской форме, с рогами и когтями, дочиста обобрал
двух баб, пьяного кузнеца и совершенно трезвого приказного, ходившего на ночное свидание с купеческою
дочерью. Ограбленные уверяли, что у черта, которому
они попались в лапы, были бычьи рога и когти, совершенно как железные крючья, какими бурлаки, нагружая
барки, шпорят кули. По городу никто не стал ходить,
чуть догорала вечерняя зорька, но черт все-таки таскался, его видели часовые, стоявшие у соляных магазинов
и у острога. Он даже был так дерзок, что подходил
360
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]