Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Соборяне
.pdf
Туберозов испугался: что это за притча непонятная,
а Наталья Николаевна улыбнулась, взяла его за руку и,
закрыв глаза, прошептала:
— Ты шутишь, и я шучу: я видела, это наша бумажка; все маленькое… а вот зажмурюсь, и сейчас все
станет большое, пребольшое большое. Все возрастают: и ты, и Николай Афанасьич, дружок, и дьяконочек
Ахилла… и отец Захария… Славно мне, славно, не будите меня!
Наталья Николаевна заснула навеки.
ЧАСТЬ ПЯТАЯ
Глава 1
Карлик Николай Афанасьевич не один был поражен
страшным спокойствием лица и дрогающею головой Туберозова, который медленно ступал по глубокой слякоти
немощеных улиц за гробом своей усопшей жены Натальи
Николаевны. В больших и молчаливых скорбях человека
с глубокою натурой есть несомненно всеми чувствуемая
неотразимая сила, внушающая страх и наводящая ужас
на натуры маленькие, обыкшие изливать свои скорби
в воплях и стенаниях. То чувствовали теперь и люди, которым было какое-нибудь дело до осиротелого старика,
лишенного своей верной подруги. Когда могильная земля застучала по крышке гроба Натальи Николаевны и запрещенный протопоп обернулся, чтобы сойти с высокого
отвала, все окружавшие его попятились и, расступясь,
дали ему дорогу, которою он и прошел один-одинешенек
с обнаженною головой через все кладбище.
У ворот он остановился, помолился на образ в часовне и, надев свою шляпу, еще раз оглянулся назад
311
СОБОРЯНЕ
и изумился: перед ним стоял карлик Николай Афанасьевич, следовавший за ним от самой могилы в двух шагах
расстояния.
На серьезном лице протопопа выразилось удовольствие: он, очевидно, был рад встрече со «старою сказкой» в такую тяжелую минуту своей жизни и, отворотясь
в сторону, к черным полям, покрытым замерзшею и свернувшеюся озимою зеленью, уронил из глаз тяжелую слезу — слезу одинокую и быструю как капля ртути, которая, как сиротка в лесу, спряталась в его седой бороде.
Карлик видел эту слезу и, поняв ее во всем ее значении, тихонько перекрестился. Эта слеза облегчила грудь
Савелия, которая становилась тесною для сжатого в ней
горя. Он мощно дунул пред собою и, в ответ на приглашение карлика сесть в его бричку, отвечал:
— Да, Николаша, хорошо, я сяду.
Они ехали молча, и когда бричка остановилась у жандармской хибары в монастырской слободке, Туберозов
молча пожал руку карлы и молча пошел к себе.
Н. С. ЛЕСКОВ
Николай Афанасьевич не следовал за ним, потому что
он видел и понимал желание Туберозова быть с самим
собою. Он навестил вдовца только вечером и, посидев
немного, попросил чайку, под тем предлогом, что он будто озяб, хотя главною его целию тут была попытка отвлечь Савелия от его горя и завести с ним беседу о том,
для чего он, Николай Афанасьевич, приехал. План этот
удался Николаю Афанасьевичу как нельзя лучше, и когда
Туберозов, внося к себе в комнату кипящий самовар, начал собирать из поставца чашки и готовить чай, карлик
завел издалека тихую речь о том, что до них в городе
происходило, и вел этот рассказ шаг за шаг, день за день,
как раз до самого того часа, в который он сидит теперь
здесь, в этой лачужке. В рассказе этом, разумеется, главным образом получили большое место сетования города
о несчастьях протопопа, печаль о его отсутствии и боязнь, как бы не пришлось его вовсе лишиться.
312
Протопоп, слушавший начало этих речей Николая
Афанасьича в серьезном, почти близком к безучастию
покое, при последней части рассказа, касающейся отношений к нему прихода, вдруг усилил внимание, и когда
карлик, оглянувшись по сторонам и понизив голос, стал
рассказывать, как они написали и подписали мирскую
просьбу и как он, Николай Афанасьевич, взял ее из рук
Ахиллы и «скрыл на своей груди», старик вдруг задергал
судорожно нижнею губой и произнес:
— Добрый народ, спасибо.
— Он, наш народ, добрый, батушка, и даже очень добрый, но только он пока еще не знает, как ему за что
взяться, — отвечал карлик.
— Тьма, тьма над бездною… но дух божий поверх
всего, — проговорил протопоп и, вздохнув из глубины
груди, попросил себе бумагу, о которой шла речь.
— А зачем она вам, государь отец протопоп, эта бумага? — вопрошал с лукавою улыбкой карлик. — Она кому
надписана, тому и будет завтра подана.
— Дай мне… я хочу на нее посмотреть.
Карлик стал расстегивать свои одежды, чтобы докопаться до лежащей на его груди сумы, но вдруг что-то
вспомнил и остановился.
— Дай же, дай! — попросил Савелий.
— А вы, батушка… ее не того… не изорвете?
— Нет, — твердо сказал Туберозов, и когда карла достал и подал ему листы, усеянные бисерными и вершковыми, четкими и нечеткими подписями, Савелий благоговейно зашептал:
— Изорвать… изорвать сию драгоценность! Нет! нет!
с нею в темницу; с нею на крест; с нею во гроб меня положите!
И он, к немалому трепету карлика, начал проворно
свертывать эту бумагу и положил ее на грудь себе под
подрясник.
— Позвольте же, батушка, это ведь надо подать!
СОБОРЯНЕ
313
— Нет, не надо!
Туберозов покачал головой и, помахав отрицательно
пальцем, подтвердил:
— Нет, Никола, не надо, не надо.
И с этим он еще решительнее запрятал на грудь просьбу и, затянув пояс подрясника, застегнул на крючки воротник.
Отнять у него эту просьбу не было теперь никакой
возможности: смело можно было ручаться, что он скорее
расстанется с жизнию, чем с листом этих драгоценных
каракуль «мира».
Карлик видел это и не спеша заиграл на собственных
нотах Савелия. Николай Афанасьич заговорил, как велико и отрадно значение этого мирского заступничества,
и затем перешел к тому, как свята и ненарушима должна
быть для каждого воля мирская.
— Они, батушка, отец протопоп, в горести плачут, что
вас не увидят.
— Все равно сего не минет, — вздохнул протопоп, —
Н. С. ЛЕСКОВ
немного мне жить; дни мои все сочтены уже вмале.
— Но я-то, батушка, я-то, отец протопоп: мир что мне
доверил, и с чем я миру явлюсь?
Туберозов тронулся с места и, обойдя несколько раз
вокруг своей маленькой каморки, остановился в угле
пред иконой, достал с груди бумагу и, поцеловав ее еще
раз, возвратил карлику со словами:
— Ты прав, мой милый друг, делай, что велел тебе мир.
Глава 2
Николай Афанасьевич имел много хлопот, исполняя
возложенное на него поручение, но действовал рачительно и неотступно. Этот маленький посланец большого
мира не охладевал и не горячился, но как клещ впивался
в кого ему было нужно для получения успеха, и не отста-
314
вал. Савелия он навещал каждый вечер, но не говорил
ему ничего о своих дневных хлопотах; тот, разумеется,
ни о чем не спрашивал. А между тем дело настолько подвинулось, что в девятый день по смерти Натальи Николаевны, когда протопоп вернулся с кладбища, карлик сказал ему:
— Ну-с, батушка, отец протопоп, едемте, сударь, до-
мой: вас отпускают.
— Буди воля господня о мне, — отвечал равнодушно
Туберозов.
— Только они требуют от вас одного, — продолжал
карлик, — чтобы вы подали обязательную записку, что
впредь сего не совершите.
— Хорошо; не совершу… именно не совершу, поелику… слаб я и ни на что больше не годен.
— Дадите таковую подписку?
— Дам, согласен… дам.
— И еще прежде того просят… чтобы вы принесли
покаяние и попросили прощения.
— В чем?
— В дерзости… То есть это они так говорят, что
«в дерзости».
— В дерзости? Я никогда не был дерзок и других,
по мере сил моих, от того воздерживал, а потому каяться
в том, чего не сделал, не могу.
— Они так говорят и называют.
— Скажи же им, что я предерзостным себя не признаю.
Туберозов остановился и, подняв вверх указательный
палец правой руки, воскликнул:
— Не наречен был дерзостным пророк за то, что он,
ревнуя, поревновал о вседержителе. Скажи же им: так
вам велел сказать ваш подначальный поп, что он ревнив
и так умрет таким, каким рожден ревнивцем. А более
со мной не говори ни слова о прощении.
СОБОРЯНЕ
315
Ходатай отошел с таким решительным ответом и снова ездил и ходил, просил, молил и даже угрожал судом
людским и божиим судом, но всуе дребезжал его слабеющий язык.
Карлик заболел и слег; неодолимость дела, за которое взялся этот оригинальный адвокат, сломила и его силу и его терпение.
Роли стариков переменились, и как до сих пор Николай Афанасьевич ежедневно навещал Туберозова, так теперь Савелий, напилив урочные дрова и отстояв в монастыре вечерню, ходил в большой плодомасовский дом,
где лежал в одном укромном покойчике разболевшийся
карлик.
Савелию было безмерно жаль Николая Афанасьевича, и он скорбел за него и, вздыхая, говорил:
— Сего лишь единственно ко всему бывшему недоставало, чтобы ты за меня перемучился.
— Батушка, отец протопоп, что тут обо мне, старом
зайце, разговаривать? На что уж я годен? Нет, вы о себе-
Н. С. ЛЕСКОВ
то и о них-то, о своем первосвященнике, извольте попечалиться: ведь они просят вас покориться! Утешьте их:
попросите прощения!
— Не могу, Николай, не могу!
— Усиленно, отец протопоп, просят! Ведь они только
по начальственному высокомерию об этом говорить
не могут, а им очень вас жаль и неприятно, что весь город за вас поднялся… Нехорошо им тоже всем отказывать, не откажите ж и вы им в снисхождении, утешьте
просьбой.
— Не могу, Николай, не могу! Прощение не потеха.
— Смиритесь!
— Я пред властью смирен, а что есть превыше земной
власти, то надо мною властнее… Я человек подзаконный. Сирах вменил в обязанности нам пещись о чести
имени, а первоверховный Павел протестовал против по-
316
пранья прав его гражданства; не вправе я себя унизить
ради просьбы.
Карлик был в отчаянии. Подзаконный протопоп
не подавал ни малейшей надежды ни на какую уступку.
Он как стал на своем, так и не двигался ни вперед, ни назад, ни направо, ни налево.
Николай Афанасьевич не одобрял уже за это отца Савелия и хотя не относил его поведения к гордости или
к задору, но видел в нем непохвальное упрямство и,
осуждая протопопа, решился еще раз сказать ему:
— Ведь нельзя же, батушка, отец Савелий, ведь нельзя же-с и начальства не пожалеть, ведь надо же… надо же им хоть какой-нибудь реваншик предоставить. Как
из этого выйти?
— А уж это их дело.
— Ну, значит, вы к ним человек без сожаления.
— О, друже, нет; я его, сие скорбное начальство наше,
очень сожалею! — отвечал, вздохнув, протопоп.
— Ну, так и поступитесь маленечко своим обычаем:
повинитесь.
— Не могу, закон не позволяет.
Карлик мысленно положил отречься от всякой надежды чего-нибудь достичь и стал собираться назад
в свой город. Савелий ему ничего не возражал, а напротив, даже советовал уехать и ничего не наказывал, что
там сказать или ответить. До последней минуты, даже
провожая карлика из города за заставу, он все-таки
не поступился ни на йоту и, поворотив с знакомой дороги назад в город, побрел пилить дрова на монастырский
двор.
Горе Николая Афанасьевича не знало меры и пределов.
Совсем не так он думал возвращаться, как довелось, и зато
он теперь ехал, все вертясь в своих соображениях на одном
и том же предмете, и вдруг его посетила мысль, — простая,
ясная, спасительная и блестящая мысль, какие редко ни-
СОБОРЯНЕ
317
спосылаются и обыкновенно приходят вдруг, — именно
как бы откуда-то свыше, а не из нас самих.
Карлик с десятой версты повернул в город и, явясь
к начальству Савелия, умолял приказать протопопу повиниться.
Начальство в самом деле давно не радо было, что зацепило упрямого старика, и карлик, получив то, чего желал, внезапно предстал снова Туберозову и сказал:
— Ну-с, государь мой, гордый отец протопоп, не желали вы сдаваться на просьбу, так теперь довели себя
до того, что должны оказать повиновение строгости: мне
приказано вам сказать, что вам властию повелевают извиниться.
— Где же они повелевают мне стать пред ними на колени: здесь, или на площади, или во храме? — сухо спросил
Туберозов. — Мне все равно: по повелению я все исполню.
Карлик отвечал ему, что никто от него никакого унижения не требует и что ему достаточно написать требуемое прошение на бумаге.
Н. С. ЛЕСКОВ
Туберозов тотчас же взял и написал кому и что следовало, обозначив эту бумагу «Требованное всепокорнейшее прошение». Карлик заметил, что слово «требованное» здесь совершенно неуместно, но Савелий это решительно отверг и сказал:
— Ну, уж надеюсь, что тебе меня логике не повелено
учить; я ей в семинарии научен: ты сказал, что от меня
требуют, я и пишу «требованное».
Кончилось это для отца Савелия тем, что, наскучив
с ним возиться, его отпустили, но за то, что всепокорнейшее прошение его было в то же время прошение «требованное», на нем последовала надпись, в силу которой
упорный старик за эту «требованность» оставляем еще
на полгода под запрещением.
Савелий этим нисколько не смутился и, поблагодарив
всех, кого считал нужным благодарить, выехал с карликом домой после долгой и тягостной ссылки своей.
318
Глава 3
Во время дороги они мало разговаривали, и то заводил речи только Николай Афанасьевич. Стараясь развлечь и рассеять протопопа, сидевшего в молчании
со сложенными на коленях руками в старых замшевых
перчатках, он заговаривал и про то и про другое, но Туберозов молчал или отзывался самыми краткими словами.
Карлик рассказывал, как скучал и плакал по Туберозове
его приход, как почтмейстерша, желая избить своего мужа, избила Препотенского, как учитель бежал из города,
гонимый Бизюкиной, — старик все отмалчивался.
Николай Афанасьевич заговорил о домике Туберозова, что он опускается и требует поправки.
Протопоп вздохнул и сказал:
— Уже все это отныне для меня прах, и я гнушаюсь,
что был к тому привязан.
Карлик повернул на то, что вот Ахилла все находит
себе утешение и, скучая безмерно, взял к себе в дом изпод кручи слепого щеночка и им забавляется.
— Добро ему, пусть тешится, — прошептал протопоп.
Николай Афанасьевич оживился.
— Да-с, — начал он, — и скажу вам, батушка, сколько же с ними чрез эту собачку, по их характеру, произошло самых дивных историй. Выучили они эту собачку,
как и прежних, смеяться; скажут: «Засмейся, собачка», —
она и скалит зубенки; но впала им в голову мысль, как ее
назвать?
— Ну не все ли будто равно псу, как его называют? —
отозвался нехотя протопоп.
Карлик заметил, что рассказы об Ахилле спутник его
слушал не так равнодушно, и пошел далее.
— Да-с, ну вот подите же! А по отца дьякона характеру, видите, не все равно, что село им в голову, то уж им
вынь да положь. «Я, говорят, этого песика по особенному
случаю растревоженный домой принес и хочу, чтоб он
СОБОРЯНЕ
319
в означение сего случая таким особенным именем назывался, каких и нет».
Протопоп улыбнулся.
— Ну-с, вот и приезжает он, отец Ахилла, таким манером ко мне в Плодомасово верхом, и становится на коне
супротив наших с сестрицей окошек, и зычно кричит:
«Николаша! а Николаша!» Я думаю: господи, что такое?
Высунулся в форточку, да и говорю: «Уж не с отцом ли
Савелием еще что худшее, отец дьякон, приключилось?»
«Нет, говорят, не то, а я нужное дело к тебе, Николаша,
имею. Я к тебе за советом приехал».
«Так пожалуйте же, мол, в комнаты, — не казаки же
мы с вами сторожевые, чтобы нам перекликаться одному
с коня, а другому с вышки». Так ведь куда тебе! — не хочет: «Мне, говорит, некогда, да я и не один».
«В чем же, кричу, дело-то? Говорите скорее, сударь,
а то мне в форточке холодно, я человек зябкий». — «А
ты, говорит, сызмальства по господским домам живешь,
так должен ты все собачьи имена знать». — «Ну как, мол,
Н. С. ЛЕСКОВ
можно все их имена знать; мало ли где как собак называют». — «Ну, кричит, скорей пересчитывай!» Я им и называю, что ведь названия, мол, даются все больше по породам, что какой прилично: борзые почаще все «Милорды», а то из наших простых, которые красивей, «Барбосы»
есть, из аглицких «Фани», из курляндских «Шарлотки»,
французских называют и «Жужу» и «Бижу»; испанские
«Карло», или «Катанья», или еще как-нибудь; немецкие
«Шпиц»… Но отец дьякон меня на этом перебивают:
«Нет, ты, говорит, скажи мне такое имя, чтобы ни у кого
такого не было. Ты, изволят настаивать, должен это
знать!» Как, думаю, их успокоить?
— Ну и как же ты его успокоил? — полюбопытствовал Туберозов.
— Да я, батушка, что же, я в ту пору стал очень
в форточке-то зябнуть и, чтобы поскорее отделаться, говорю: «Знаю я, сударь, еще одну кличку, да только ска-
320
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]