Соборяне

нористые, пристойные по-нашему разве только к клад­бищам, и хотя иные держат себя и очень даже форсисто, но и собою все против нас жидки и в служении все дей­ствуют говорком, а нередко даже и не в ноту, почему певчим с ними потрафлять хорошо невозможно. Я же, как в этом сведущий, их моде не подражаю, а служу по­своему, и зато хоть и приезжий, но купечество пригла­шало меня в Гостиный ряд под воротами в шатре моле­бен служить и, окромя денежного подарения, за ту служ­бу дали мне три фуляровые платка, какие вы любите, и я их вам привезу в гостинец. На здоровье! Скучаю я то­же немало, конечно по своей необразованности, да и по­тому, что отовсюду далеко. Из угощений здесь все боль­ше кофий. Да я по дальности мало у кого и бываю, пото­му что надо все в сторону; я же езжу на пол-империале, а на нем никуда в сторону невозможно, но вы этого, по своей провинциальности, не поймете: сидишь точно на доме, на крышке очень высоко, и если сходить оттуда, то надо иметь большую ловкость, чтобы сигнуть долой на всем скаку, а для женского пола, по причине их одеж­ды, этого даже не позволяют. Извозчики же здесь, по за­мечанию, очень насмешливы, и буде наш брат духовный станет их нанимать, но жертвует очень дешево, то они сейчас один о другом выкрикают: „Напрасно, батюшка, с ним сели: он вчера священника в лужу вывалил”, а по­тому и не ряжу их вовсе. Варнавку нашего однажды встретил, но не тронул, потому что и он и я оба ехали на встречных пол-империалах, и я ему только успел по­грозить, да, впрочем, он здесь стал очень какой-то до­хлый. Насчет же вашего несчастия, что вы еще в запре­щении и не можете о себе на литургии молиться, то, по­жалуйста, вы об этом нимало не убивайтесь, потому что я все это преестественно обдумал и дополнил, и Вседер­житель это видит. Полагайтесь так, что хотя не можете вы молиться сами за себя из уездного храма, но есть у вас такой человек в столице, что через него идет за вас

молитва и из Казанского собора, где спаситель отече­ства, светлейший князь Кутузов погребен, и из Исакиев­ского, который весь снаружи мраморный, от самого низа даже до верха, и столичный этот за вас богомолец я, ибо я, четши ектению велегласно за кого положено возгла­шаю, а про самого себя шепотом твое имя, друже мой, отец Савелий, потаенно произношу, и молитву за тебя самую усердную отсюда посылаю Превечному, и жалу­юсь, как ты напрасно пред всеми от начальства обижен. А ты особливо того слова, пожалуйста, себе и не думайте и не говорите, что „дни мои изочтены”, потому что это нам с отцом Захарией будет со временем очень при­скорбно и я тебя, честное слово, разве малым чем тогда переживу».