Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Соборяне
.pdf
По зале, заложив назад маленькие ручки, расхаживал
сухой, миниатюрный Захария, в подряснике и с длинною
серебряною цепочкой на запавшей груди.
Ахилла входил в дом к отцу Захарию совсем не с тою
физиономией и не с тою поступью, как к отцу протопопу.
Смущение, с которым дьякон вышел от Туберозова, по мере приближения его к дому отца Захарии исчезало
и на самом пороге заменилось уже крайним благодушием. Дьякон от нетерпения еще у порога начинал:
— Ну, отец Захария! Ну… брат ты мой милесенький… Ну!..
— Что такое? — спросил с кроткою улыбкой отец Захария, — чего это ты, чего егозишься, чего? — и с этим
словом, не дождавшись ответа, сухенький попик заходил
снова.
Дьякон прежде всего весело расхохотался, а потом
воскликнул:
— Вот, друже мой, какой мне сейчас был пудромантель; ох, отче, от мыла даже голова болит. Вели скорее
дать маленький опрокидонтик?
— Опрокидонт? Хорошо. Но кто же это, кто, мол, тебя
пробирал?
— Да разумеется, министр юстиции.
— Ага! Отец Савелий.
— Никто же другой. Дело, отец Захария, необыкновенное по началу своему и по окончанию необыкновенное. Я старался как заслужить, а он все смял, повернул
бог знает куда лицом и вывел что-то такое, чего я, хоть
убей, теперь не пойму и рассказать не умею.
Однако же дьякон, присев и выпив поданную ему
на тарелке рюмку водки, с мельчайшими подробностями
передал отцу Захарии всю свою историю с Данилкой
и с отцом Туберозовым. Захария во все время этого рассказа ходил тою же подпрыгивающею походкой и лишь
только на секунду приостанавливался, по временам
устранял со своего пути то одну, то другую из шныряв-
СОБОРЯНЕ
151
ших по комнате белокурых головок, да когда дьякон совсем кончил, то он при самом последнем слове его рассказа, закусив губами кончик бороды, проронил внушительное: «Да-с, да, да, да, однако ничего».
— Я больше никак не рассуждаю, что он в гневе,
и еще…
— Да, и еще что такое? Подите вы прочь, пострелята!
Так, и что такое еще? — любопытствовал Захария, распихивая с дороги детей.
— И что я еще в это время так неполитично трубки
коснулся, — объяснил дьякон.
— Да, ну конечно… разумеется… отчасти оно могло
и это… Подите вы прочь, пострелята!.. Впрочем, полагать можно, что он не на тебя недоволен. Да, оно даже
и верно, что не на тебя.
— Да и я говорю то же, что не на меня: за что ему
на меня быть недовольным? Я ему, вы знаете, без лести
предан.
— Да, это не на тебя: это он… я так полагаю… Да уй-
Н. С. ЛЕСКОВ
дете ли вы с дороги прочь, пострелята!.. Это он душою…
понимаешь?
— Скорбен, — сказал дьякон.
Отец Захария помотал ручкой около своей груди и,
сделав кислую гримаску на лице, проговорил:
— Возмущен.
— Уязвлен, — решил дьякон Ахилла, — знаю: его все
учитель Варнавка гневит, ну да я с Варнавкой скоро сделаю и прочее и прочее!
И с этим дьякон, ничего в подробности не объясняя,
простился с Захарией и ушел.
Идучи по дороге домой, Ахилла повстречался с Данилкой, остановил его и сказал:
— А ты, брат Данилка, сделай милость, на меня не сердись. Я если тебя и наказал, то совершенно по христианской моей обязанности наказал.
152
— Всенародно оскорбили, отец дьякон! — отвечал
Данилка тоном обиженным, но звучащим склонностью
к примирению.
— Ну и что ж ты теперь со мною будешь делать, что
обидел? Я знаю, что я обидел, но когда я строг… Я же
ведь это не нагло; я тебе ведь еще в прошлом году, когда
застал тебя, что ты в сенях у исправника отца Савельеву
ризу надевал и кропилом кропил, я тебе еще тогда говорил: «Рассуждай, Данила, по бытописанию как хочешь,
я по науке много не смыслю, но обряда не касайся». Говорил я ведь тебе этак или нет? Я говорил: «Не касайся,
Данила, обряда».
Данилка нехотя кивнул головой и пробурчал:
— Может быть и говорили.
— Нет, ты, брат, не финти, а сознавайся! Я наверно
говорил, я говорил: «не касайся обряда», вот все! А почему я так говорил? Потому что это наша жизненность,
наше существо, и ты его не касайся. Понял ты это теперь?
Данила только отвернулся в сторону и улыбался: ему
самому было смерть смешно, как дьякон вел его по улице
за ухо, но другие находившиеся при этом разговоре мещане, шутя и тоже едва сдерживая свой смех, упрекали
дьякона в излишней строгости.
— Нет, строги вы, сударь, отец дьякон! Уж очень
не в меру строги, — говорили они ему.
Ахилла, выслушав это замечание, подумал и, добродетельно вздохнув, положил свои руки на плечи двух
ближе стоящих мещан и сказал:
— Строг, вы говорите: да, я, точно, строг, это ваша
правда, но зато я и справедлив. А если б это дело к мировому судье? — Гораздо хуже. Сейчас три рубля в пользу
детских приютов взыщет!
— Ничего-с: иной мировой судья за это еще рубль серебра на чай даст.
СОБОРЯНЕ
153
— Ну вот видишь! нет, я, братец, знаю, что я спра-
ведлив.
— Что же за справедливость? Не бог знает как вы,
отец дьякон, и справедливы.
— Это почему?
— А потому, что Данила много ли тут виноват, что он
только повторил, как ему ученый человек сказывал? Это
ведь по-настоящему, если так судить, вы Варнаву Васильича должны остепенять, потому что это он нам сказывал, а Данила только сомневался, что не то это, как учитель говорил, дождь от естества вещей, не то от молебна! Вот если бы вы оттрясли учителя, это точно было бы
закон.
— Учителя… — Дьякон развел широко руки, вытянул
к носу хоботком обе свои губы и, постояв так секунду
пред мещанами, прошептал: — Закон!.. Закон-то это,
я знаю, велит… да вот отец Савелий не велит… и невозможно!
Н. С. ЛЕСКОВ
Глава 2
Прошло несколько дней: Туберозов убедился, что он
совершенно напрасно опасался, как бы несдержанные
поступки дьякона Ахиллы не навлекли какие-нибудь судебные неприятности; все благополучно шло по-старому; люди разнообразили свою монотонную уездную
жизнь тем, что ссорились для того, чтобы мириться,
и мирились для того, чтобы снова ссориться. Покою ничто не угрожало; напротив, даже Туберозову был ниспослан прекрасный день, который он провел в чистейшем восторге. Это был день именин исправницы, наступивший вскоре за тем днем, когда Ахилла, в своей,
по вере, ревности, устроил публичный скандал с комиссаром Данилкой. Когда все гости, собравшиеся на ис-
154
правницкий пирог, были заняты утолением своего аппетита, хозяин, подойдя случайно к окну, вдруг громко
крикнул жене:
— Боже мой! Посмотри-ка, жена, какие к тебе гости!
— Кто же там, кто? — отозвалась исправница.
— А ты посмотри.
Именинница, а с ней вместе и все бывшие в комнате
гости бросились к окнам, из которых было видно, как
с горы осторожно, словно трехглавый змей на чреве,
спускалась могучая тройка рослых буланых коней. Коренник мнется и тычет ногами, как старый генерал,
подходящий, чтобы кого-то распечь: он то скусит губу
налево, то скусит ее направо, то встряхнет головой
и опять тычет и тычет ногами; пристяжные то вьются,
как отыскивающие vis-a-vis уланские корнеты, то сжимаются в клубочки, как спутанные овцы; малиновый
колокольчик шлепнет колечком в край и снова прилип
и молчит; одни бубенчики глухо рокочут, но рокочут
без всякого звона. Но вот этот трехглавый змей сполз
и распустился: показались хребты коней, махнул в воздухе хвост пристяжной; из-под ветра взвеяла грива;
тройка выровнялась и понеслась по мосту. Показались
золоченая дуга с травленою росписью и большие старинные, бронзой кованные, троечные дрожки гитарой.
На дрожках рядком, как сидят на козетках, сидели два
маленькие существа: одно мужское и одно женское;
мужчина был в темно-зеленой камлотовой шинели
и в большом картузе из шляпного волокнистого плюша,
а женщина в масаковом гроденаплевом салопе, с лиловым бархатным воротником, и в чепчике с коричневыми лентами.
— Боже, да это плодомасовские карлики!
— Не может быть!
— Смотрите сами!
— Точно, точно!
СОБОРЯНЕ
155
— Да как же: вон Николай-то Афанасьич, видите,
увидел нас и кланяется, а вон и Марья Афанасьевна кивает.
Такие возгласы раздались со всех сторон при виде
карликов, и все словно невесть чему обрадовались: хозяева захлопотали возобновлением для новых гостей завтрака, а прежние гости внимательно смотрели на двери,
в которые должны были показаться маленькие люди,
и они, наконец, показались.
Впереди шел старичок ростом с небольшого восьмилетнего мальчика; за ним старушка немного побольше.
Старичок был весь чистота и благообразие: на лице
его и следа нет ни желтых пятен, ни морщин, обыкновенно портящих лица карликов: у него была очень пропорциональная фигура, круглая как шар головка, покрытая совершенно белыми, коротко остриженными
волосами, и небольшие коричневые медвежьи глазки.
Карлица лишена была приятности брата: она была одутловата, у нее был глуповатый чувственный рот и тупые
Н. С. ЛЕСКОВ
глаза.
На карлике Николае Афанасьевиче, несмотря на жаркое время года, были надеты теплые плисовые сапожки,
черные панталоны из лохматой байки, желтый фланелевый жилет и коричневый фрак с металлическими пуговицами. Белье его было безукоризненной чистоты, и щечки
его туго поддерживал высокий атласный галстук. Карлица была в шелковом зеленом капоте и большом кружевном воротнике.
Николай Афанасьевич, войдя в комнату, вытянул ручки по швам, потом приподнял правую руку с картузом
к сердцу, шаркнул ножкой об ножку и, направясь вразвалец прямо к имениннице, проговорил тихим и ровным
старческим голосом:
— Господин наш Никита Алексеич Плодомасов и господин Пармен Семенович Туганов от себя и от супруги
своей изволили приказать нам, их слугам, принести вам,
156
сударыня Ольга Арсентьевна, их поздравление. Сестрица,
повторите, — отнесся он к стоявшей возле него сестре,
и когда та кончила свое поздравление, Николай Афанасьевич шаркнул исправнику и продолжал. — А вас, сударь Воин Васильевич, и всю честную компанию с дорогою именинницей. И затем, сударь, имею честь доложить,
что, прислав нас с сестрицей для принесения вам их поздравления, и господин мой и Пармен Семенович Туганов
просят извинения за наше холопье посольство; но сами
теперь в своих минутах не вольны и принесут вам в том
извинение сегодня вечером.
— Пармен Семеныч будет здесь? — воскликнул ис-
правник.
— Вместе с господином моим Никитою Алексеичем
Плодомасовым, проездом в Петербург, просят простить
вас, что заедут в дорожном положении.
В обществе по поводу этого известия возникла маленькая суета, пользуясь которою карлик подошел под
благословение к Туберозову и тихо проговорил:
— Пармен Семенович просили вас быть вечером
здесь.
— Скажи, голубчик, буду, — отвечал Туберозов. Карлик взял благословение у Захарии. Дьякон Ахилла взял
ручку у почтительно поклонившегося ему маленького человечка, который при этом, улыбнувшись, проговорил:
— Только сделайте милость, сударь, надо мною силы
богатырской не пробуйте!
— А что, Николай Афанасьич, разве он того… здоров? — пошутил хозяин.
— Силу пробовать любят-с, — отвечал старичок. —
Есть над кем? Над калечкой.
— А что ваше здоровье, Николай Афанасьич? — пытали карлика дамы, окружая его со всех сторон и пожимая его ручонки.
— Какое, государыни, мое здоровье! Смех отвечать: точно поросенок стал. Петровки на дворе, — а я все зябну!
СОБОРЯНЕ
157
— Зябнете?
— Да как же-с: вот можете посудить, потому что весь
в мешок заячий зашит. Да и чему дивиться-то-с, государи
мои, станем? Восьмой десяток лет ведь уж совершил
ненужный человек.
Николая Афанасьича наперебой засыпали вопросами
о различных предметах, усаживали, потчевали всем: он
отвечал на все вопросы умно и находчиво, но отказывался от всех угощений, говоря, что давно уж ест мало, и то
какой-нибудь овощик.
— Вот сестрица покушают, — говорил он, обращаясь
к сестре. — Садитесь, сестрица, кушайте, кушайте! Чего
церемониться? А не хотите без меня, так позвольте мне,
сударыня Ольга Арсентьевна, морковной начиночки
из пирожка на блюдце… Вот так, довольно-с, довольно!
Теперь, сестрица, кушайте, а с меня довольно. Меня
и кормить-то уж не за что; нитяного чулка вязать, и того
уже теперь путем не умею. Лучше гораздо сестрицы вязал когда-то, и даже бродери англез выплетал, а нынче
Н. С. ЛЕСКОВ
что ни стану вязать, все петли спускаю.
— Да; бывало, Никола, ты славно вязал! — отозвался
Туберозов, весь оживившийся и повеселевший с прибытием карлика.
— Ах, отец Савелий! Время, государь, время! — карлик улыбнулся и договорил, шутя: — А к тому же и строгости надо мной, ваше высокопреподобие, нынче не стало; избаловался после смерти моей благодетельницы.
Что? хлеб-соль готовые, кров теплый, всегда ленюсь.
Протоиерей посмотрел со счастливою улыбкой в глаза карлику и сказал:
— Вижу я тебя, Никола, словно милую сказку старую
пред собою вижу, с которою умереть бы хотелось.
— А она, батушка (карлик говорил у вместо ю), она,
сказка-то добрая, прежде нас померла.
— А забываешь, Николушка, про госпожу-то свою?
Про боярыню-то свою, Марфу Андревну, забываешь? —
158
вопрошал, юля около карлика, дьякон Ахилла, которого Николай Афанасьевич все как бы опасался и остерегался.
— Забывать, сударь отец дьякон, я уже стар, я уже
и сам к ней, к утешительнице моей, служить на том свете
давно собираюсь, — отвечал карлик очень тихо и с легким только полуоборотом в сторону Ахиллы.
— Утешительная, говорят, была эта старуха, — отнесся безразлично ко всему собранию дьякон.
— Ты это в каком же смысле берешь ее утешительность? — спросил Туберозов.
— Забавная!
Протопоп улыбнулся и махнул рукой, а Николай Афанасьевич поправил Ахиллу, твердо сказав ему:
— Утешительница, сударь, утешительница, а не забавница.
— Что ты ему внушаешь, Никола. Ты лучше расскажи,
как она тебя ожесточила-то? Как откуп-то сделала? —
посоветовал протопоп.
— Что, отец протопоп, старое это, сударь.
— Наитеплейше это у него выходит, когда он рассказывает, как он ожесточился, — обратился Туберозов
к присутствующим.
— А уж так, батушка, она, госпожа моя, умела человека и ожесточить и утешить, и ожесточала и утешала, как
разве только один ангел господень может утешить, —
сейчас же отозвался карлик. — В сокровенную души,
бывало, человека проникнет и утешит, и мановением
своим всю благую для него на земле совершит.
— А ты, в самом деле, расскажи, как это ты ожесточен
был?
— Да, расскажи, Николаша, расскажи!
— Что ж, милостивые государи, смеетесь ли вы или
не смеетесь, а вправду интересуетесь об этом слышать,
но если вся компания желает, то уже я ослушаться
не смею, расскажу.
СОБОРЯНЕ
159
— Пожалуйста, Николай Афанасьич, рассказывай.
— Расскажу, — отвечал, улыбнувшись, карлик, —
расскажу, потому что повесть эта даже и приятна. —
С этими словами карлик начал.
Глава 3
— Это всего было чрез год как они меня у прежних
господ купили. Я прожил этот годок в ужасной грусти,
потому что был оторван, знаете, от крови родной и от фамилии. Разумеется, виду этого, что грущу, я не подавал,
чтобы как помещице о том не донесли или бы сами они
не заметили; но только все это было втуне, потому что
покойница все это провидели. Стали приближаться мои
именины, они и изволят говорить:
«Какой же, — говорят, — я тебе, Николай, подарок
подарю?»
«Матушка, — говорю, — какой мне еще, глупцу, пода-
Н. С. ЛЕСКОВ
рок? Я и так всем свыше главы моей доволен».
«Нет, — изволят говорить, — я думаю тебя хоть рублем одарить».
Что ж, я отказываться не посмел, поцеловал ее ручку
и говорю:
«Много, — говорю, — вашею милостью взыскан», —
и сам опять сел чулок вязать. Я еще тогда хорошо глазами видел и даже в гвардию нитяные чулки на господина
моего Алексея Никитича вязал. Вяжу, сударь, чулок-то,
да и заплакал. Бог знает чего заплакал, так, знаете,
вспомнилось что-то про родных, пред днем ангела, и заплакал.
А Марфа Андревна видят это, потому что я напротив
их кресла на подножной скамеечке всегда вязал, и спрашивают:
«Что ж ты это, — изволят говорить, — Николаша, плачешь?»
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]