Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Соборяне
.pdf
спешил, чтобы вас одних не застало, да как этот громище
как треснул, я так, знаете, с лошади всею моею мордой
оземь и чокнул… А это дуб-то срезало?
— Срезало, друг, срезало. Давай запряжем и поедем.
— Боже мой, знаете, силища!
— Да, друг, поедем.
— Теперь, знаете, легкое поветрие, ехать чудесно.
— Чудесно, запрягай скорей; чудесно.
И Туберозов нетерпеливо взялся помогать Павлюкану.
Выкупанные дождем кони в минуту были впряжены,
и кибитка протопопа покатила, плеща колесами по лужам
колеистого проселка.
Воздух был благораствореннейший; освещение теплое; с полей несся легкий парок; в воздухе пахло орешиной. Туберозов, сидя в своей кибитке, чувствовал
себя так хорошо, как не чувствовал давно, давно. Он все
глубоко вздыхал и радовался, что может так глубоко
вздыхать. Словно орлу обновились крылья!
У городской заставы его встретил малиновый звон колоколов; это был благовест ко всенощной.
Глава 20
Кибитка Туберозова въехала на самый двор.
— Господи, что я за тебя, отец Савелий, исстрадалася! — кричала Наталья Николаевна, кидаясь навстречу
мужу. — Этакой гром, а ты, сердце мое, был один.
— О, голубка моя, да я был на шаг от смерти!
И протопоп рассказал жене все, что было с ним у Гремучего ключа, и добавил, что отныне он живет словно
вторую жизнь, не свою, а чью-то иную, и в сем видит себе
и урок и укоризну, что словно никогда не думал о бренности и ничтожестве своего краткого века.
Наталья Николаевна только моргала глазками и,
вздохнув, проговорила: «А ты теперь покушать не хо-
СОБОРЯНЕ
271
чешь ли?» — но видя, что муж в ответ на это качнул
отрицательно головой, она осведомилась о его жажде.
— Жажда? — повторил за женою Савелий, — да,
я жажду.
— Чайку?
Протопоп улыбнулся и, поцеловав жену в темя, сказал:
— Нет, истины.
— Ну что же? и благословен бог твой, ты что ни учре-
дишь, все хорошо.
— Да, ну, я буду умываться, а ты, мой друг, рассказывай мне, что тут делают с дьяконом. — И протопоп подошел к блестящему медному рукомойнику и стал умываться, а Наталья Николаевна сообщила, что знала
об Ахилле, и вывела, что все это делается не иначе, как
назло ее мужу.
Протопоп молчал и, сделав свой туалет, взял трость
и шляпу и отправился в церковь, где на эту пору шла всенощная.
Минут через пять, стоя в сторонке у жертвенника
Н. С. ЛЕСКОВ
в алтаре, он положил на покатой доске озаренного закатом окна листок бумаги и писал на нем. Что такое он писал? Мы это можем прочесть из-под его руки.
Вот этот манускрипт, адресованный Савелием исправнику Порохонцеву: «Имея завтрашнего числа совершить соборне литургию по случаю торжественного дня,
долгом считаю известить об этом ваше высокородие,
всепокорнейше прося вас ныне же заблаговременно
оповестить о сем с надлежащею распиской всех чиновников города, дабы они пожаловали во храм. А наипаче
сие прошу рекомендовать тем из служебных лиц, кои сею
обязанностью наиболее склонны манкировать, так как
я предопределил о подаваемом ими дурном примере донести неукоснительно по начальству. В принятии же сего ведения, ваше высокородие, всепокорно прошу расписаться».
272
Протоиерей потребовал рассыльную церковную книгу; выставил на бумаге нумер, собственноручно записал
ее и тотчас же послал ее с пономарем по назначению.
Глава 21
Ночь, последовавшая за этим вечером в доме Савелия, напоминала ту, когда мы видели старика за его журналом: он так же был один в своем зальце, так же ходил,
так же садился, писал и думал, но пред ним не было его
книги. На столе, к которому он подходил, лежал маленький, пополам перегнутый листок, и на этом листке он как
бисером часто и четко нанизывал следующие отрывочные заметки:
„Боже, суд Твой Цареви даждь и правду Твою сыну
Цареву”.
Обыденный приступ от вчерашнего моего положения
под грозою. Ворон: как он спрятался от грозы в крепчайший дуб и нашел гибель там, где ждал защиту.
Сколь поучителен мне этот ворон. Там ли спасенье,
где его чаем, — там ли погибель, где оной боимся?
Безмерное наше умствование, порабощающее разум.
Ученость, отвергающая возможность постижения доселе
постижимого.
Недостаточность и неточность сведений о душе.
Непонимание натуры человека, и проистекающее отсель бесстрастное равнодушие к добру и злу, и кривосудство о поступках: оправдание неоправдимого и порицание достойного. Моисей, убивший египтянина,
который бил еврея, не подлежит ли осуждению с ложной точки зрения иных либералов, охуждающих горячность патриотического чувства? Иуда-предатель с точки зрения „слепо почивающих в законе” не заслуживает ли награды, ибо он „соблюл закон”, предав
учителя, преследуемого правителями? (Иннокентий
СОБОРЯНЕ
273
Херсонский и его толкование.) Дние наши также лукавы: укоризны небеспристрастным против ухищрений
тайных врагов государства. Великая утрата заботы
о благе родины и, как последний пример, небреженье
о молитве в день народных торжеств, сведенной
на единую формальность.
Толкование слов: „Боже, суд Твой Цареви даждь”
в смысле: „да тихое и мирное житие поживем” (ап. Павел). Сколь такое житие важно? Пример: Ровоам после
Соломона, окруженный друзьями и совоспитанными
с ним и предстоявшими пред лицом его, лукаво представлявшими ему, что облегчение народу есть уничижение
собственного его царева достоинства, и как он по их совету приумножил бедствия Израиля. „Отец мой наложи
на вас ярем тяжек; аз же приложу к ярему вашему”
(кн. Царств 11, 12). Происшедшие от сего несчастия
и разделение царства.
Ясно отсюда, что нам надлежит желать и молиться,
дабы сердце Царево не было ни в каких руках человече-
Н. С. ЛЕСКОВ
ских, а в руках Божиих.
Но мы преступно небрежем этою заботою, и мне если
доводится видеть в такой день храм не пустым, то я даже
недоумеваю, чем это объяснить? Перебираю все догадки
и вижу, что нельзя этого ничем иным объяснить, как страхом угрозы моей, и отсель заключаю, что все эти молитвенники слуги лукавые и ленивые и молитва их не молитва, а наипаче есть торговля, торговля во храме, видя которую господь наш И. X. не только возмутился божественным
духом своим, но и вземь вервие и изгна их из храма.
Следуя его божественному примеру, я порицаю
и осуждаю сию торговлю совестью, которую вижу пред
собою во храме. Церкви противна сия наемничья молитва. Может быть, довлело бы мне взять вервие и выгнать
им вон торгующих ныне в храме сем, да не блазнится
о лукавстве их верное сердце. Да будет слово мое им
вместо вервия. Пусть лучше будет празднен храм,
274
я не смущуся сего: я изнесу на главе моей тело и кровь
Господа моего в пустыню и там пред дикими камнями
в затрапезной ризе запою: „Боже, суд Твой Цареви даждь
и правду Твою сыну Цареву”, да соблюдется до века Русь,
ей же благодеял еси!
Воззвание заключительное: не положи ее, Творче
и Содетелю! в посмеяние народам чужим, ради лукавства
слуг ее злосовестливых и недоброслужащих».
Глава 22
Это была программа поучения, которую хотел сказать и сказал на другой день Савелий пред всеми собранными им во храме чиновниками, закончив таким
сказанием не только свою проповедь, но и все свое служение церкви.
Старогородская интеллигенция находила, что это
не проповедь, а революция, и что если протопоп пойдет говорить в таком духе, то чиновным людям скоро будет
неловко даже выходить на улицу. Даже самые друзья
и приятели Савелия строго обвиняли его в неосторожном
возбуждении страстей черни. На этом возбуждении друзья
его сошлись с его врагами и в одно общим хором гласили:
нет, этого терпеть нельзя! Исключение из общего хора составляли заезжие: Борноволоков и Термосесов. Они хотя
слышали проповедь, но ничего не сказали и не надулись.
Напротив, Термосесов, возвратясь от обедни, по дошел
со сложенными руками к Борноволокову и, чрезвычайно
счастливый, прочел: «Ныне отпущаеши раба твоего».
— Что это значит? — осведомился начальник.
— Это значит, что я от вас отхожу. Живите и будьте
счастливы, но на отпуске еще последнюю дружбу черкните начальству, что, мол, поп, про которого писано мной,
забыв сегодня все уважение, подобающее торжественному дню, сказал крайне возмутительное слово, о кото-
СОБОРЯНЕ
275
ром устно будет иметь честь изложить посылаемый мною
господин Термосесов.
— Черт вас возьми! Напишите, я подпишу.
Друзья уже совсем были готовы расстаться, но разлука их на минуту замедлилась внезапным появлением
бледного и перепуганного мещанина Данилки, который
влетел, весь мокрый и растерзанный, пред очи Борноволокова и, повалясь ему в ноги, завопил:
— Батюшка, сошлите меня, куда милость ваша будет,
а только мне теперь здесь жить невозможно! Сейчас народ на берегу собравшись, так все к моей морде и подсыкаются.
И Данилка объяснил, что ему чуть не смертью грозят
за то, что он против протопопа просьбу подал, и в доказательство указал на свое мокрое и растерзанное рубище, доложив, что его сию минуту народ с моста в реку
сбросил.
— Превосходно!.. Бунт! — радостно воскликнул Термосесов и, надев посреди комнаты фуражку, заметил
Н. С. ЛЕСКОВ
своему начальнику: — Видите, как делают дела!
Термосесов уехал, а вслед за ним в другую сторону уехал и Борноволоков обнаруживать иные беспорядки.
Глава 23
В Старгороде проповедь Туберозова уже забывалась.
Но к вечеру третьего дня в город на почтовой телеге приехала пара оригинальных гостей: длинный сухожильный
квартальный и толстый, как мужичий блин, консисторский чиновник с пуговочным носом.
Это были послы по Савелиеву душу: протопопа под
надзором их требовали в губернский город. Через полчаса это знал весь город, и к дому Туберозова собрались
люди, а через час дверь этого дома отворилась, и из нее
276
вышел готовый в дорогу Савелий. Наталья Николаевна
провожала мужа, идучи возле него и склонясь своею голубиною головкой к его локтю.
Они оба умели успокоить друг друга и теперь не рас-
слабляют себя ни единою слезой.
Ожидавший выхода протопопа народ шарахнулся
вперед и загудел.
Туберозов снял шляпу, поклонился ниже пояса на все
стороны.
Гомон затих; у многих навернулись слезы, и все стали
креститься.
Из-за угла тихо выехала спрятанная там, по деликатному распоряжению исправника, запряженная тройкой
почтовая телега.
Протопоп поднял ногу на ступицу и взялся рукою
за грядку, в это время квартальный подхватил его под локоть снизу, а чиновник потянул за другую руку вверх.
Старик гадливо вздрогнул, и голова его заходила на шее,
как у куклы на проволочной пружине.
Наталья Николаевна подскочила к мужу и, схватив его
руку, прошептала:
— Одну только жизнь свою пощади!
Туберозов отвечал ей:
— Не хлопочи: жизнь уже кончена; теперь начинается «житие».
СОБОРЯНЕ
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Глава 1
«Жизнь кончилась, и начинается житие», — сказал
Туберозов в последнюю минуту пред отъездом своим
к ответу. Непосредственно затем уносившая его борзая
тройка взвилась на гору и исчезла из виду.
277
Народ, провожавший протопопа, постоял-постоял и
начал расходиться. Наступила ночь: все ворота и калитки заперлись на засовы, и месяц, глядя с высокого неба,
назирал на осиротелом протопоповском дворе одну осиротелую же Наталью Николаевну.
Она не спешила под кровлю и, плача, сидела на том же
крылечке, с которого недавно сошел ее муж. Она, рыдая,
бьется своею маленькою головкой о перила, и нет с ней
ни друга, ни утешителя! Нет, это было не так. Друг у нее
есть, и друг крепкий…
Пред глазами плачущей старушки в широко распахнувшуюся калитку влез с непокрытою курчавою головою дьякон Ахилла. Он в коротком толстом казакине и широких
шароварах, нагружен какими-то мешками и ведет за собой
пару лошадей, из которых на каждой громоздится большой
и тяжелый вьюк. Наталья Николаевна молча смотрела, как
Ахилла ввел на двор своих лошадей, сбросив на землю
вьюки, и, возвратившись к калитке, запер ее твердою хозяйскою рукой и положил ключ к себе в шаровары.
Н. С. ЛЕСКОВ
— Дьякон! Это ты сюда ко мне! — воскликнула, догадавшись о намерениях Ахиллы, Наталья Николаевна.
— Да, скорбная мати, я переехал, чтобы беречь вас.
Они обнялись и поцеловались, и Наталья Николаевна
пошла досиживать ночь в свою спаленку, а Ахилла, поставив под сарай своих коней, разостлал на крыльце войлок, лег навзничь и уставился в звездное небо.
Целую ночь он не спал, все думал думу: как бы теперь,
однако, помочь своему министру юстиции? Это совсем
не то, что Варнавку избить. Тут нужно бы умом подвигать.
Как же это: одним умом, без силы? Если бы хоть при
этом… как в сказках, ковер-самолет, или сапоги-скороходы, или… невидимку бы шапку! Вот тогда бы он знал,
что сделать очень умное, а то… Дьякон решительно не
знал, за что взяться, а взяться было необходимо.
Добравшись до самолета-ковра и невидимки-шапки,
непривычный ни к каким умственным ухищрениям, Ахил-
278
ла словно освободился от непосильной ноши, вздохнул
и сам полетел на ковре; он прошел, никем не видимый,
в сапогах и в шапке к одному и к другому из важных лиц,
к которым без этих сапог пройти не надеялся, и того
и другого толкнул слегка сонного в ребра и начал им говорить: «Не обижайте попа Савелия, а то после сами станете тужить, да не воротите».
И вот, слыша невидимый голос, все важные лица завертелись на своих пышных постелях и все побежали,
все закричали: «О, бога ради, заступитесь поскорее
за попа Савелия!» Но все это в наш век только и можно
лишь со скороходами-сапогами и с невидимкою-шапкой,
и хорошо, что Ахилла вовремя о них вспомнил и запасся
ими. Благодаря лишь только им дьякон мог проникнуть
в своей желтой нанковой рясе в такой светозарный чертог, сияние которого так нестерпимо ослепляет его, что
он даже и не рад уже, что сюда забрался. Может быть,
и тех бы мест довольно, где он уже побывал, но скороходысапоги расскакались и затащили его туда, где он даже ничего не может разглядеть от несносного света и, забыв
про Савелия и про цель своего посольства, мечется, заботясь только, как бы самому уйти назад, меж тем как
проворные сапоги-скороходы несут его все выше и выше, а он забыл спросить слово, как остановить их…
— Загорюсь! ей-богу, загорюсь! — кричал дьякон,
прячась за мелькнувшее пред ним маленькое теневое
пятнышко, и удивился, услышав из этого пятнышка тихий
голосок Николая Афанасьевича:
— Полно вам, отец дьякон, спать да кричать, что вы
загоритесь! Со стыда разве надо всем нам сгореть! — говорил карлик, заслоняя от солнца лицо дьякона своим
маленьким телом.
Ахилла вскочил и, бросясь к ушату, выпил один за
другим два железные ковша студеной воды.
— Что ты, Никола, о каком здесь стыде говоришь? —
вопросил он, смачивая водой свои кудри.
СОБОРЯНЕ
279
— А где наш протопоп? А?
— Протопоп, душка Николавра, тю-тю, его вчера
увезли …
— Что ж, сударь, «тю-тю»? Ведь нам надо его выручать.
— Голубчик, я и сам всю ночь про то думал, да не умею
ничего придумать.
— Вот то-то и есть, камень в воду всяк бросит, да
не всяк-с его вытащит.
И Николай Афанасьевич, скрипя своими сапожками,
заковылял в комнаты к протопопице, но, побыв здесь
всего одну минуту, взял с собой дьякона и побрел к исправнику; от исправника они прошли к судье, и карлик
с обоими с ними совещался, и ни от того, ни от другого
ничего не узнал радостного. Они жалели Туберозова, говорили, что хотя протопоп и нехорошо сделал, сказав такую возбуждающую проповедь, но что с ним все-таки поступлено уже через меру строго.
А что теперь делать? Что предпринять? И вообще
предпринимать ли и делать ли что-нибудь в защиту Тубе-
Н. С. ЛЕСКОВ
розова? Об этом ни слова.
Карлик, слушая пространные, но малосодержательные речи чиновников, только вздыхал и мялся, а Ахилла
глядел, хлопая глазами, то на того, то на другого и в помышлениях своих все-таки сводил опять все к тому, что
если бы ковер-самолет или хотя волшебная шапка,
а то как и за что взяться? Не за что.
— Одно, что я могу, — спохватился судья, — это написать письмо губернскому прокурору: он мой товарищ
и, верно, не откажет сам посодействовать и походатайствовать за протопопа.
Исправнику это чрезвычайно понравилось, а Николаю Афанасьевичу хотя оно и не понравилось, но он считал возражения неуместными.
Думали только о том, как послать письмо? Почта шла
через два дня, а эстафета была бы, по мнению обоих чиновников, делом слишком эффектным, и притом почтмей-
280
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]