Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература XIX-XX веков. Историософский текст. Монография
.pdf
данном историческом этапе лучше других реализует универсальные ценности, путь к новой категории, каковой стала народность, а затем и для споров, какой народ лучше выражает
смысл истории, был открыт»,
пишет один из современных
–
исследователей категории «народности» и «почвенничества»
в русской культуре Анджей де Лазари
157
.
«Проблема народности оказывается в центре литературной
борьбы первого десятилетия XIX в.», – отмечал Ю. М. Лотман, посвятивший данному вопросу ряд обстоятельных ра-
158
бот
. Первые отголоски предромантической концепции народности на русской почве исследователь находит уже у Александра Радищева, хотя для последнего она и не становится
определяющей, и он со временем переходит к более созвучным его веку идеям Гельвеция
159
. А. де Лазари полагает, что
первым термин народность использовал кн. П. Вяземский
в письме Ал. Тургеневу из Варшавы 22 ноября 1819 г. Что характерно, в этом же году вышел первый русский перевод
«скифского рассказа» Геродота
160
. Совпадение знаменательное. Кроме Вяземского темой народности в России в этот
период занимались О. Сомов, В. Кюхельбекер, Н. Полевой
и многие другие. Более полно и последовательно концепция
народности отражается у «архаистов» начала XIX в.:
А. С. Шишкова, Н. П. Гнедича, гр. Ф. Растопчина,
С. Н. Глинки. «Архаисты, – пишет Лотман, – сделали значительный шаг вперед в сторону идей романтического века, положив в основу своих рассуждений народ, нацию как некоторую автономную и замкнутую в себе субстанцию, не разложимую механически на отдельных индивидов, а являющуюся
как бы индивидом высшего порядка»
161
.
Новое романтическое понимание народа и народности затем будет уже развито «младоархаистами»: Грибоедовым, Катениным, Кюхельбекером и другими – вплоть до Пушкина.
Именно у них, согласно Лотману, «утопический культ русской
старины» соединяется «с культом Природы»
162
. Именно у русских традиционалистов («младоархаистов») начала XIX в. возникает чисто историософское понимание народа, культивируемое далее как «западниками», так и «славянофилами»,
либералами и консерваторами, почвенниками, народниками,
революционерами-социалистами и другими.
81
Предромантики и романтики фактически представляют
своей творческой деятельностью новый этап в развитии
скифского сюжета. Следует даже усилить данное утверждение: они совершают настоящую «скифскую революцию»
в понятиях. Для них «дикий» перестает быть отрицательной
категорией. Вслед за Руссо они романтизируют дикаря, полемизируя с карамзинистским культом всего изящного
и цивилизованно-утонченного.
Именно в полемике с «карамзинизмом» у Грибоедова
впервые встречается специфическое употребление слова
«хищник», близкое по значению к «дикому скифу»: «Хищник
в руссоистском контексте Грибоедова (как и у Пушкина
в «Кавказском пленнике»: «…хищник возопил») – оценка
положительная, синоним дикого и свободного человека (курсив здесь и далее мой – И. Б.). В письме В. Кюхельбекеру от
27 ноября 1825 г. Грибоедов именует «хищников» «вольным,
благородным народом». Еще характернее сказано в письме
к С. Бегичеву от 7 ноября 1825 г.: «Борьба горной и лесной
свободы с барабанным просвещением»
163
. Как мы видим, сво-
бода у романтиков не сопутствует, а противостоит Просвещению. Метафорический эпитет «барабанный» здесь, что очевидно, характеризует европейскую цивилизацию Нового
времени с ее регулярной государственностью (и, значит, Петровскую империю как часть ее), противоположным же полюсом этой «стесняющей» государственности оказывается
свобода, которую Грибоедов готов увидеть в кавказских горцах (аналогия с шотландскими для современного исследователя здесь также очевидна).
2.6. Скифская идиллия
(В. В. Капнист, В. Г. Тепляков)
Встречаясь с европейской концепцией «естественного
народа» (Руссо, Гердер), которая до определенного момента параллельна развитию скифского сюжета в русской
культуре, скифский миф попадает в поле идиллического
хронотопа. Так, в переводной оде «Против корыстолюбия»
(III, XXIV, 1814 г.) ее автор В. В. Капнист вслед за Горацием
82
создает утопическую страну «блаженных кочующих скифов» – уже прямых предшественников пушкинских цыган:
Блаженней геты и степные
За понтом скифы жизнь ведут,
Что на колесах подвижные
Их домы за собой везут;
Земля, без граней, им свободно
Приносит жатвы и плоды,
И ратаи там лишь погодно
Проводят тучные бразды;
Один, скончав свою работу,
Другому труд передает,
Взаимну доставляет льготу
Соседу своему сосед.
…
Там муж не раб жене богатой,
Она не знает волокит,
Наследны доблести – не злато
Всяк драгоценным веном чтит.
Там в браке верность неизменну
Хранит врожденный страх стыда:
Забывших клятву их священну
Преступниц нет иль смерть – их мзда (184–185).
Развивая идущий от скифского рассказа Геродота «хлеб-
ный» мотив сюжета, Гораций стремился показать, что обширные владения скифов и их обильные плоды являются
следствием неиспорченности их нравов, отсутствием в них
порока корыстолюбия, который обличается им в современном ему обществе. В переводе две империи сближаются:
«римское» прочитывается через «российское». Несмотря на
то что автор стремится быть наиболее близок подлиннику,
звучание получается почти сатирическое. И если «хлебный»
мотив здесь вполне узнаваем и традиционен со времен Геродота, то идеальная нравственность, «доблести» скифов – неожиданный мотив в свете разворачивающегося скифского
сюжета, который превращает здесь само название скифов
в условность. Условно-идиллическим был этот образ и у Горация, поскольку «наследна доблесть» трудно согласуется
83
с идущим от Геродота мифом о воинственности, безудержности и жестокости скифов.
Тем не менее, несмотря на некоторую условность, и этот
мотив имеет большое значение для развития скифского сюжета. Он находит продолжение в романтической элегии
ныне полузабытого, но в свое время весьма ценимого
А. С. Пушкиным и его кругом поэта В. Г. Теплякова.
Тепляковские скифы из «Третьей фракийской элегии»
(1829 г.) получили в наследство от отцов и свято берегут бо-
гатство дикой их свободы (618). Знакомый нам эпитет дикий
здесь окончательно прощается со всем смысловым рядом,
связанным с грубостью, жестокостью, свирепостью и становится признаком неизменно положительно маркированной
черты поэтических скифов – свободы. Дикая здесь значит:
естественная, первобытная, присущая золотому веку. Скифы
Теплякова – это «химически чистый» «естественный народ»
Гердера, «природы сын» (619, 620). Основные эпитеты, употребляемые со словом «скиф», – бедный (в значении: неимущий) и счастливый (как синоним беспечного):
И кочевал счастливый скиф
Беспечно по лесам душистым… (620)
Характерно, что рядом мы встречаем и слово «первообразный», несколькими годами ранее употребляемое Грибоедовым в отношении русского народа. Здесь говорится о пер-
вообразном творенье, которое:
Как пир божественный, очам его сияли;
Как бесконечный сад, дремучие леса
Пред ним, шумя, благоухали.
Ему пещерный свод чертогами служил,
Постелей – луг, блестящий златом;
– тогда он был
Всему созданью милым братом…
Пастух и царь в степях своих,
Не зная дальней их границы,
Он был вольней небесной птицы,
Когда с ним вихрь пустынь родных,
Его скакун неукротимый,
Гулял в степи необозримой…
84
Вдали с небесной синевой,
Как пестрый Океан, сливался… (619–620)
Здесь скифский сюжет принимает в себя все основные
характеристики идиллического хронотопа. Скифы – это идеальный Народ, сын Природы. Это народ вольный, кочевой;
свобода «передвижных городов» романтически жестко противопоставлена «помрачению» ума и повреждению нравов
современной городской цивилизации. Тепляков, как и все
романтики-традиционалисты, соединяет «утопический культ
русской старины» «с культом Природы»
164
. В данной элегии,
правда, речь не о русской старине, а о скифском золотом
веке. Но поэтически русские (россы, славяне) и скифы (как мы
уже имели возможность убедиться) стали одним целым.
Вслед за пушкинскими «Цыганами» Тепляков продолжает
русскую «номадическую» тему. Тем самым скифский сюжет
соединяется с так называемым «номадизмом». Тепляков вносит существенную переакцентуацию: не воинственность скифов выходит на первый план, а их блаженство, счастье, достигаемое, прежде всего, тем, что они еще не знают ужасов
«цивилизации» и свободно кочуют.
2.7. «Скифство» и «номадизм»:
скифы, цыгане и казаки
Противопоставление застывшей оседлой цивилизации –
«диких кочевников», или «номадов», – другой пример романтической мифологизации (не столь конфронтационный
с государственной политикой, как в случае с «барабанным
просвещением» и горцами). Следует оговорить, что вообще
русское «скифство» отнюдь не тождественно «номадизму».
«Номадический» текст русской литературы, что не удивительно в свете вышеизложенного, практически синхронен
с началом скифского сюжета. Он начинается с Пушкина
и Гоголя – с «Цыган» и «Тараса Бульбы» и их последующей
критической интерпретации в статьях В. Г. Белинского
и Ап. Григорьева.
Цыгане с легкой руки Пушкина стали надолго идеальной
проекцией романтических представлений об общности, на-
85
роде, племени. Они стали историческим воплощением, жи-
вой метафорой «скифства» (то есть своего рода мета-
метафорой) в русской культуре второй половины XIX – пер-
вой половины XX вв. Накладываясь на образ цыган
исторических, этот миф породил мощный культурный резо-
нанс: от Пушкина к Островскому, Ап. Григорьеву, Л. Толсто-
му, Чехову и Лескову. К началу ХХ в. (Горький, Куприн, Блок
и другие) цыганская тема стала настолько самодовлеющей,
что можно говорить о «латентном» существовании «скиф-
ства» в ее рамках. Но настоящее скифство, конечно, несво-
димо к «цыганщине».
В поэме «Цыганы» интересно столкновение нового «романтического» скифа, бегущего от цивилизации, со скифами
«настоящими». Ю. М. Лотман и З. Г. Минц отмечали нетрадиционный разворот романтической темы у Пушкина, когда
«активная личность» не противопоставлена «толпе»: «Именно яркость, гениальность, внутреннее богатство или даже
колоссальное преступление выделяли романтического героя,
делая его непохожим на «людей», «толпу», «народ», «чернь».
У Пушкина уже с «Кавказского пленника» намечается принципиально иное противопоставление: герой, преждевременно состарившийся духом, и яркий, активный народ. Народ
в «Цыганах» не безликая масса, а общество людей, исполненных жизни, погруженных в искусство, великодушных, пламенно любящих, далеких от мертвенной упорядоченности
бюрократического общества. Яркость индивидуальности не
противополагается народу, это свойство каждой из составляющих его единиц. При таком наполнении самого понятия
«народ» цыгане становятся не этнографической экзотикой,
а наиболее полным выражением самой сущности народа. Не
случайно народность воспринимается Пушкиным в эти
годы, в частности, как страстность, способность к полноте
сердечной жизни»
165
.
Другую идеальную проекцию представлений о народности
XVIII–XIX вв. в историческое прошлое сделал Гоголь в «Тарасе Бульбе», создав романтический миф о казаках – также
прямых наследниках исторических скифов. Гоголевские казаки – это настоящие «хищники» (в терминологии Грибоедова), но русские и православные; это архаический мужской
86
военный союз, открыто противостоящий «куртуазномещанской» европейской цивилизации в лице панской
Польши. Гоголевские казаки – носители иного христианства,
которое порождает не торгово-мещанскую цивилизацию,
основанную на страхе смерти, но особую рыцарскую культуру и готовность в любой момент к жертве. При этом казаки
еще и борются за свою свободу. То есть можно сказать, что
казаки – носители раннего, «дикого», первобытного христианства – несомненно, революционного по отношению к буржуазному миропорядку, да и с Империей их может примирить, по Гоголю, разве что фигура почитаемого ими православного Царя. При этом, как известно, историческая
петербургская империя, претендующая на роль европейской
державы, как известно, боролась с казачеством, постоянно
ограничивая его в правах – вплоть до ликвидации запорожцев указом Екатерины Второй.
Цыганская и казачья темы параллельны. «Само появление
«цыганской» (как и «казачьей» – И. Б.) темы было связано
с возникновением интереса к народу, литературному изображению народного характера, с тем специфическим пониманием природы человека и народа, которое зародилось
в XVIII в. Однако оформиться эта тема смогла лишь в начале
XIX в., когда стало возникать представление о мире собственности как не меньшем носителе зла, чем мир бюрократического гнета. Именно тогда возник герой-номад, цыган,
бродяга, погруженный, вместо имущественных забот, в поэзию, музыку, искусство. Подлинный народ в своих высших
потенциях – «племя, поющее и пляшущее». Не случайно рядом с «цыганской темой» возникает образ народа, живущего
в краю песен – «стране искусства». Так возникает сначала
гоголевская Украина, затем гоголевская Италия, а позже –
тема Италии в русской литературе, которая дойдет до Горького и Блока как своеобразный двойник «цыганской темы».
По сути дела, и казаки в «Тарасе Бульбе» – номады, которые
отреклись от мира семейственного, имущественного и предались «товарийству», войне и веселью»
166
.
Таким образом, «Цыганы» и «Тарас Бульба» возникают на
почве романтических концепций «народности», которые
восходят к произведениям декабристов и спорам 10-х гг., яв-
87
ляясь своеобразным отражением общеевропейской дискуссии о нациях и «народности» эпохи Просвещения и предромантизма. Раннее революционное христианство (у Герцена), казаки (у Гоголя), цыгане и бегущие от мещанства
цивилизации, странствующие «лишние люди» (у Пушкина
и Лермонтова) – «духовные скифы» – вот тот материал, из
которого возникает уже собственно скифский сюжет. «Скифство» в этой перспективе видится «нервом» русской литературы, одной из главных ее движущих пружин.
2.8. Романтический скиталец и скифы
В контексте нашего исследования были бы небесполезны
некоторые этимологические разыскания. Считается, что
СКИФ происходит от греческого Σκυθης, но в греческом это
слово заимствованное, восходящее к иранскому корню. Никаких производных от него (кроме касающихся собственно
скифской тематики) нет. В качестве гипотезы лишь можно
рассматривать слово σκυθρoν – угрюмый – признак или состояние, которое, по всей видимости, ассоциировалось
у древних греков со скифами. Совершенно новыми оттенками значения заиграет это слово в романтической литературе,
став характеристикой героя. (Ср. у Блока: «Простим угрюм-
ство – разве это // Сокрытый двигатель его?»)
В русский язык Нового времени словоформа «скиф» входит поздно – в словаре Даля ее еще нет. Зато есть древний
корень СКИТ, который обычно производят от греческого, но
против этого говорит множество форм данного слова (присутствующего, кстати, и в югославянских языках), их свободное образование и разветвление, чего, как правило, не бывает с заимствованными корнями. Ср. у Даля: «Скиток м. пустынь, общая обитель отшельников, братское, уединенное
сожительство в глуши, с отдельными кельями… приноровлено
ко глаг. скитаться».
Объяснение Даля выглядит наивно: даже если, допустим,
существительное скит «приноровлено» к русскому глаголу,
то откуда тогда у этого глагола мог взяться такой корень?
«Скитник, -ница, скитянин, скитарь, пустынножитель,
88
обитатель, -ница скита; | Муж ревнив, поп глумлив, свекор
сердит – пойду в скит! В скитах, да в тех же суета. Скит-
ный, ко скиту, строению, обители относящийся. Скитные
хижины. Скитский, ко скиту принадлежщ. и им свойственный. Скитская жизнь, отшельническая. Скитские угодья.
Скитничий, -ческий, скитский. Скитничьи обычаи. Скитническое братство. Скитничать, отшельничать, пустынножительствовать».
Таким образом, скит в значении уединенное место скорее
всего этимологически связан и со «скитаться», то есть
бродить-прятаться. Это практически не вызывает сомнений.
Но можно предположить и следующее: корень скит несет
воспоминание о скифской – вольной, отшельнической,
«скитальческой» жизни. Разумеется, это воспоминание уже
переосмыслено христианской (а в XIX в. – романтической)
традициями. Итак, скитаться = скифствовать.
Подобное предположение, как мы помним, высказывал
еще В. К. Тредиаковский
167
. Он, правда, считал, что само название скифов у Геродота произошло от русского слова «скитания», что, по мнению Василия Кирилловича, отражало их
кочевой образ жизни. Но если другие упражнения Тредиаковского в духе «народной этимологии», вроде «массагеты –
местогеты», не представлялись убедительными уже для современников первого русского филолога, что отмечает
А. А. Нейхардт
168
, то данный пример, в свете дальнейшего,
безусловно, заслуживает внимания.
Интересный разворот одной из словоформ, образованной
от СКИТА, находим в словаре Д. Н. Ушакова: СКИТАЛЕЦ,
скитальца, м. (книжн.). Человек, который постоянно скитается, не находит себе места в жизни. В Алеко Пушкин уже
отыскал и гениально отметил: несчастного скитальца в родной
земле. Достоевский. СКИТАТЬСЯ, скитаюсь, скитаешься,
несов. (книжн.). Странствовать, путешествовать, вести бро-
дячий, неоседлый образ жизни. Скитаться по белу свету. Да
расскажи подробно, где был, скитался столько лет. Грибоедов.
Без любви, без счастья по миру скитаюсь. А. Кольцов. С той
поры мужик скитается, вот уж скоро тридцать лет. Некрасов. || Ходить, бродить, бывать во многих местах. Я скитался
по большим почернелым комнатам. Герцен.
89
Сам подбор имен и цитат здесь очень характерен. Во-первых,
мы встречаем слово «скиталец» применительно к пушкинскому
Алеко, и называет его так Достоевский в своей лекции, посвященной проблеме русской идентичности, понимаемой им как
«всемирная отзывчивость». Далее скитальчество определяется
через странствия, бродяжничество, кочевой образ жизни. Это
напрямую отсылает к «скифству», с одной стороны, и к русской
традиции странничества – с другой, причем второе можно таким образом вполне рассматривать как продолжение первого
в новых исторических условиях. Таковы калики перехожие, сказители былин – носители одного из архетипических образов
русского человека.
Следующий аспект скитальчества – уже предромантический: он задан Грибоедовым в «Горе от ума», где это самое
«скитался» адресовано Чацкому от представителя «оседлой»
«мещанско-аристократической» московской культуры.
У Кольцова видим естественное совмещение традиционного русского странничества с романтической традицией;
Некрасов усиливает в скитальчестве аспект «страдания»,
и такое расширение смыслового поля делает эту черту народной, национальной. Так понимаемое скитальчество становится одной из важных черт народнической идеологии:
поэтому скитается по Руси молодой Горький (один из продолжателей скифского сюжета в литературе ХХ в.), поэтому
же один из писателей его круга берет псевдоним «Скиталец». Здесь скиталец – не только странник, но и «страдалец» за народ.
О значении «скитаний» в жизни и творчестве А. И. Герцена мы поговорим особо (2.10.).
Все вышесказанное подводит нас к заключению, что даже
если наша гипотеза о родстве или даже идентичности корней
скиф и скит неверна, то тогда при отсутствии изначального
родства этих корней, скиф, скит и скитаться должны были
сблизиться до полного отождествления в общем романтическом
контексте, сложившемся к середине XIX в. Таким образом,
неудивительно, что еще одним из важных истоков «скифства» XIX–XX вв. становится романтическая концепция человека, воплотившаяся в образах героя-скитальца и странника. Историю нового русского скифства с полным правом
90
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]