Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература XIX-XX веков. Историософский текст. Монография
.pdf
Глава 3.
ИСТОРИОСОФСКИЙ ТЕКСТ
РУССКОЙ РЕВОЛЮЦИИ
3.1. Революция как Апокалипсис
Современный исследователь феномена революции
А. В. Магун пишет: «Это был, как верно заметил Жюль
Мишле, секулярный аналог Воскресения Христова, воспроизведение священного События, – но революция при
этом направлялась против христианства, против церкви,
и новое Событие было названо именем мирского профанного происшествия par excellence»
намерены показать, революция становится метафорой Вос-
кресения уже в Евангелии, и ничего «секулярного» и «профанного» в этом нет, скорее все наоборот.
В России слово «революция», что по-своему закономерно,
появляется в Петровскую эпоху как заимствование из польского языка, где rewolucja означает «переворот». В культуре
Серебряного века Петра I принято называть «революционером на троне». «Великий Петр был первый большевик», – писал М. Волошин в поэме «Россия» 1924 г. Эту мысль разделяли
в той или иной степени Д. Мережковский, Н. Бердяев,
Вяч. Иванов и другие. Но и революция Петра мыслилась,
в том числе как «возвращение к истокам»: Питербурх закладывался на месте старого города Новгородской земли, и в этом
была явственная тенденция начать Российскую историю сначала, «переучредить» государство, и Петр в этой перспективе
выглядит «новым Рюриком».
Согласно известной ленинской схеме, к первому этапу
развития революционных идей в России относятся «дворяне
и помещики, декабристы и Герцен. Декабристы разбудили
Герцена, Герцен развернул революционную агитацию»
177
. Между тем, как мы
178
. Эту
101
схему можно принять с некоторыми оговорками. Под «дворянами и помещиками» обычно имеют в виду одного философа Радищева, который занимает в истории русской мысли
место, отдаленно подобное философам-просветителям во
Франции. Собственно историософский текст русской революции начинается все же именно с декабристов, сыгравших
существенную роль в мифологизации и сакрализации этого
понятия. Ленин же, вслед за Ивановым-Разумником, совершенно справедливо утверждает, что именно Герцен – основоположник «русского» социализма, «народничества»
179
То есть декабристы, согласно Ленину, еще не были носителями специфически русских революционных идей. Действительно, декабристам хотелось подражать примерам из древнеримской и новейшей истории. Революция для них во
многом мыслилась как реставрация идеализированных политических форм Римской республики.
Представляется глубоко не случайным то обстоятельство,
что зарождение революционного движения в России практически синхронно возрождению эсхатологических настроений в российском обществе. Распространение утопических
революционных идей проходит в начале XIX в. в атмосфере
мистицизма, ставшего модным. Вновь возрождается апокалиптизм. Идеи революции идут вместе с идеями о светопреставлении, и это, как нам уже ясно, не случайно. Историософия Чаадаева представляет собой также смесь революционных и мистических идей.
В то же время становление революционного движения
в России протекает на фоне уже развернувшейся в Европе
контрреволюции. «Всякому ясно, и монаху, и революционеру,
что мир Христов есть нечто абсолютно противоположное революции. Для монаха революция есть сатанизм, ибо
и преп. Серафим Саровский еще сказал, что Сатана был первый революционер», – утверждал А. Ф. Лосев в Дополнениях
к «Диалектике мифа»
180
. Думается, что, несмотря на всю категоричность данного тезиса, сближение «монаха» и «революционера» здесь неслучайно. Лосев имеет в виду известное высказывание, найденное в бумагах Н. А. Мотовилова: «Сатана
был первый революционер, и чрез это спал с неба. Между учением последователей его и учением Господа Иисуса Христа
.
102
нет ничего общего, здесь – огромная пропасть. Господь через
делание данных Им заповедей призывает человечество на
небо, где обитает правда. Дух тьмы обещает устройство рая
на земле. Так все революционные общества, тайные и явные,
под какими бы названиями они ни появлялись и какой бы
благовидной видимостью ни прикрывались, имеют одну общую цель – борьбу и общее разрушение христианства, подготовляя почву антихристианству в лице грядущего в мир
Антихриста»
181
.
Сравнение революционных событий с восстанием Сатаны
стало распространено после Французской революции в кругах католических традиционалистов Франции и Германии.
Это представление восходит к ветхозаветной апокрифической метафизике книги Еноха. Использование католическими кругами этого апокрифа (вне зависимости от реальной
связи) несло очевидную пропагандистскую цель: фактически
легенда использовалась для сакрализации буржуазного социального уклада и для придания институту собственности
«священного» характера.
Первые революционеры (в России им был, прежде всего,
А. И. Герцен) руководствовались другой логикой: они остро
сознавали, что несправедливый, ничего не имеющий общего
с христианством капиталистический строй не мог быть связан с Божественным миропорядком, а следовательно, борьба
с ним священна. Исторический пример для оправдания своей борьбы они видели, как это ни парадоксально, в раннем
христианстве. Иванов-Разумник первым обратил внимание
на ранние драмы Герцена, где тот впервые воплотил идею
революционности христианства. «Он [Герцен] первый, –
восклицает апологетически Иванов-Разумник, – еще в юношеских драмах своих! – провидел борьбу мира старого с новым и понял, что русскому скифу дано будет принять в борьбе этой решающее участие»
182
.
В России первую феноменологию революции разрабаты-
вают именно Герцен и Ф. И. Тютчев. Они практически одновременно начинают писать о революции под влиянием событий в Европе 1848–49 гг. До них можно говорить лишь
о заимствовании и адаптации тех или иных западных идей.
У Тютчева идея революции эсхатологическая. Он обоснован-
103
но видел корни социальных революций в римо-католической
духовности, он, как известно, вообще отождествлял Революцию и Запад: «Итак, согласимся, – писал он, – что Революция, бесконечно разнообразная в своих этапах и проявлениях, едина и тождественна в своем главном начале, и именно
из этого начала, необходимо признать, вышла вся нынешняя
западная цивилизация»
183
. Революция и Христианство абсолютно противоположны, между ними не может быть ничего
общего: «Революция же, прежде всего – враг христианства.
Антихристианский дух есть душа Революции, ее сущностное,
отличительное свойство. Ее последовательно обновляемые
формы и лозунги, даже насилия и преступления – все это
частности и случайные подробности. А оживляет ее именно
антихристианское начало, дающее ей также (нельзя не признать) столь грозную власть над миром»
184
.
В отличие от Тютчева, Герцен развивает взгляд на раннее
христианство как на социальную революцию, разрушившую
Римскую империю и в корне изменившую историю. Когдато революционное, разрушившее Империю христианство,
в Новое время застыло в «мещанстве». Мещанство и есть решающий признак старости цивилизации. Этому ходу герценовской мысли весьма сочувствовал консерватор и «охранитель» К. Н. Леонтьев, об этом же писал и антиреволюционно
настроенный Ф. М. Достоевский. Но если Герцен полагал,
что теперь революция, продолжая дело раннего христианства, разрушит старый прогнивший мещанский мир, то Леонтьев вслед за Тютчевым считал революцию неразрывной
составляющей и верным признаком этого гниения. У Герцена не было иллюзий, он точно так же понимал противоположность революции и христианства, но расставлял прямо
противоположные оценки: «Мы присутствуем при великой
драме; – у кого нервы слабы, могут идти в поля, в леса. Драма эта не более и не менее, как разложение христианоевропейского мира», – писал он в 1848 г. из революционной
Европы.
В литературе нового времени связь Христа и революции
отражена в известном романе Э.-Л. Войнич «Овод»: Артур
сидел в библиотеке духовной семинарии в Пизе и просматривал стопку рукописных проповедей… Отец ректор, каноник
104
Монтанелли, перестал писать и с любовью взглянул на черную
голову, склонившуюся над листами бумаги. Артур – будущий
революционер, «Овод». Он не семинарист, но активный
читатель семинарской библиотеки. На него с отеческой
любовью смотрит учитель-священник. Но вскоре окажется,
что он является отцом юноши и в прямом смысле этого
слова. Вспомним и самую пронзительную сцену романа –
разговор теперь уже кардинала Монтанелли с социалистом
Артуром. Весь драматизм ее в том, что социалистреволюционер – незаконный сын кардинала.
В этом конфликте скрыта историческая правда. «Пламен-
ные революционеры», получив зачастую семинаристское образование или будучи детьми священников и преподавателей
духовных семинарий, становились своеобразными пророками
пролетариата. Христианство в XIX и особенно в ХХ в. буквально порождало социализм. Но исторически, экономически, политически Церковь как в европейских странах, так
и в России была связана с «цивилизацией», освящая ее институты, в том числе институт собственности, отрицаемый
социалистической доктриной. Здесь скрывалось зерно тех
исторических потрясений, которыми был столь богат ХХ в.
Возьмем другой диалог из того же романа:
«– Куда зовет тебя твое сердце? – спрашивает Монтанел-
ли.
Артур поднялся и ответил торжественно, точно повторяя
слова катехизиса:
– Отдать жизнь за Италию, освободить ее от рабства и ни-
щеты, изгнать австрийцев и создать свободную республику, не
знающую иного властелина, кроме Христа!
– Артур, подумай, что ты говоришь! Ты ведь даже не ита-
льянец!
– Это ничего не значит. Я остаюсь самим собой. Мне
было видение, и я исполню волю Господа.
Снова наступило молчание.
– Ты говоришь, что Христос... – медленно начал Монта-
нелли.
Но Артур не дал ему докончить:
– Христос сказал: «Потерявший душу свою ради меня сбе-
режет ее».
105
Утопический республиканизм Артура здесь, как видно,
прочнейшим образом связан с его христианскими убеждениями, революционная деятельность находит свое основание
и оправдание в своеобразном апокалиптизме, мистике. Очевидно, что для Артура Христос и революция – синонимы. Молодой Артур столь же ревностный католик, сколь и ревностный революционер. Действительно, среди тех, кто боролся
за объединение Италии, активнейшую роль играли христиане. Но их деятельность, разумеется, не только не получала
благословения высших католических кругов, но зачастую
и подвергалась анафеме, как, например, в известном «Силлабусе» (1865 г.) папы Пия IX. Именно в этих кругах, приблизительно в это время и возникла интерпретация революции как «сатанизма», которую А. Ф. Лосев вслед за С. Нилусом приписывает преподобному Серафиму Саровскому.
Между тем в католичестве с самого начала существовала
целая революционная традиция, основанная на особой экзегезе
Священного Писания.
Предпосылки революционности находятся уже в самом
тексте Евангелия в его латинском переводе. В самом латинском термине «революция» (лат. revolutio – откат, отворот)
заложена семантика возврата, повторения. Глагол volvo (volvī,
volūtum, ere) означает катать, катить, сбрасывать, катать-
ся, валяться. Он очевидным образом связан с velo (vēlo, āvī,
ātum, āre) – закрывать, покрывать, окутывать, закатывать.
Revolvo дает: катить назад (откатывать); проходить в обратном направлении, вновь разжигать, снова разворачивать,
опять раскрывать, перечитывать. Revelo соответственно: открывать, обнажать; раскрывать, разоблачать, разъяснять.
Revelatio – Откровение, точный перевод греческого «апокалипсиса». Таким образом, полное совпадение семантики двух
этих родственных корней (vel- и volv-) происходит в значениях раскрытия, разворачивания.
Революция, по точному смыслу слова, – это переворот,
который, однако, следует понимать не как необратимую перемену верха и низа, но скорее как оборот колеса, при котором то, что поворачивается, то, что вовлечено в оборот, всегда возвращается в исходное положение. В Александрийской
библиотеке все книги представляли собой свитки, и, чтобы
106
прочитать книгу, необходимо было развернуть свиток. Процесс разворачивания назывался по-латыни эволюция, а обратный процесс сворачивания – революция. Revolutio, таким
образом, родственно revelatio, и смысл этот можно понять
как обнажающее, снимающее покровы, открывающее истинное
положение вещей возвращение к первоначалу.
Вульгата дает ряд интересных случаев употребления revelo
и revolvo. В Евангелии от Луки (наиболее богатом на словоформы с искомым корнем), когда Христу дают книгу пророка Исайи, говорится, что Он раскрывает ее: ut revolvit
librum (4:17). В другом месте Христос радуется, что Господь
утаил истину от мудрых, но открыл ее (греч. απεκα’λυψας)
младенцам: abscondisti haec a sapientibus et prudentibus et
revelasti ea parvulis (10:21). В Новом Завете вообще часто говорится об «откровении», и это, как правило, различные
формы от revelatio, например: lumen ad revelationem gentium
et gloriam plebis tuae Israhel (Лк. 2:32: свет к откровению языч-
никам и славу народа Твоего Израиля). В Синодальном переводе, кстати, «откровение» здесь (греч. απoκα΄λυψιν) заменено на «просвещение». О смысле и последствиях такой подмены мы будем говорить позже. Или, известное изречение
Христа: nihil autem opertum est quod non reveletur neque
absconditum quod non sciatur (Лк. 12:2: Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы).
В Первом послании Коринфянам ап. Павла слово «откровение» оказывается синонимом «явления» – второго пришествия Христа: ita ut nihil vobis desit in ulla gratia expectantibus
revelationem Domini nostri Iesu Christi (1 Кор. 1:7: Так что вы
не имеете недостатка ни в каком даровании, ожидая явления
Господа нашего Иисуса Христа).
Наконец, наверное, самый интересный для нас случай:
у Матфея Ангел отваливает камень от гробницы Христа: et
ecce terraemotus factus est magnus angelus enim Domini
descendit de caelo et accedens revolvit lapidem et sedebat super
eum (Матф. 28:2: И вот, сделалось великое землетрясение,
ибо Ангел Господень, сошедший с небес, приступив, отвалил
камень от двери гроба и сидел на нем). Как несложно убедиться, по отношению к отваливаемому камню здесь употребляется та же словоформа, что и у Луки (4:17), где Христос
107
открывает книгу. Ср. в других Евангелиях: у Луки пришедшие на место погребения жены-мироносицы invenerunt
lapidem revolutum a monument – нашли камень отваленным от
гроба (Лк. 24:2); у Марка (16:3–4): et dicebant ad invicem quis
revolvet nobis lapidem ab ostio monumenti et respicientes vident
revolutum lapidem erat quippe magnus valde – и говорят между
собою: кто отвалит нам камень от двери гроба? И, взглянув,
видят, что камень отвален; а он был весьма велик. Характерны и соответствующие греческие глаголы: απεκαλισεν,
απoκεκυλισμενoν, τις απoκαλισει, απoκεκυμλισται.
Итак, если в латинском контексте Ангел, отвалив камень
и открыв вход в гробницу, совершает первую христианскую
«революцию», то в греческом это же действие имеет «апокалиптические» коннотации. Перед нами действие, имеющее
одновременно и революционную, и эсхатологическую смысло-
вую динамику. В первом случае обыкновенное возвратное
действие (приваленный камень отваливается) получает дополнительные значения «освобождения», «открытия пути»,
«воскресения», во втором – уже намечаются значения «откровения», «явления», закладывается прообраз воскресения из
мертвых и второго пришествия Христа.
Отсюда – прямой путь к богословским интерпретациям
данного сюжета: отваленный камень символизирует как
радикальный и необратимый характер произошедшей перемены – Христос восстал из гроба и открыл путь к бессмертию и вечной жизни для всех людей, – так и восстановительный характер этого события: падшей, поврежденной
человеческой природе возвращено ее прежнее достоинство.
Подобно тому как был отвален камень от гробницы, некогда отворятся все гробы, и все воскреснут. Это и будет
полное откровение, раскрытие и обнажение истины всего
сущего, то есть апокалипсис. Таким образом, в определен-
ном контексте и условиях революция может закономерно восприниматься как откровение, апокалипсис. Революционное
мироощущение может прямо вытекать из эсхатологических
переживаний конечности мира и неизбежности его преображения. Как мы увидим дальше, именно такое восприятие
будет характерно для Блока, Волошина, Белого в конце
10-х – начале 20-х гг.
108
Христианство, таким образом, всегда оказывается у ис-
токов революции, в том числе у истоков революции, направленной против самого христианства, отождествляемого
с «историей» и «цивилизацией».
3.2. «Конец века»
Проблема «конца века» и связанных с этим событием эс-
хатологических ожиданий в научной литературе разработана
достаточно
ческих событий было подготовлено всем ходом культурной
жизни России конца XIX – начала ХХ в. Эсхатологические
мотивы в литературе этого периода в последнее время стали
предметом пристального внимания. «Прочтение текста истории через призму Апокалипсиса – одна из ведущих черт отечественной культуры первой трети XX в. Катастрофичность
реальных событий, духовный и культурный кризис активизировали эсхатологические мотивы, породили размышления
о смысле и конце земной истории. Начиная с «Трех разговоров...» В. Соловьева и, несомненно, под влиянием его учения
о «конце всемирной истории» русская религиознофилософская мысль и художественная практика оказываются неразрывно связанными с идеями, образами и поэтикой
Откровения. Каждый большой художник эпохи революционных потрясений: Д. Мережковский, В. Розанов, А. Блок,
А. Белый, М. Булгаков, М. Алданов, И. Шмелев (список
можно продолжить) – создает свой вариант современного
Апокалипсиса»,– пишет Т. И. Дронова
тематика присутствует даже в огромном числе названий текстов литературы Серебряного Века, – отмечает Л. Кацис.
Это, как считает исследователь, связано с ситуацией «конца
века», обычно порождающей апокалиптические ожидания.
«В России начала ХХ в. эти мотивы миропонимания конца
XIX получили громадной силы импульсы – и в годы русскояпонской войны, и в первую русскую революцию, и в первую
мировую войну, и в октябрьские дни, и уж тем более в первые
советские десятилетия. Однако будет ошибкой счесть, что
все кризисные ситуации того времени были идентичными
подробно. Разумеется, такое прочтение истори-
185
. Эсхатологическая
109
или однотипными. Напротив, апокалиптическое мышление
развивалось вместе с ходом истории, проходя все новые и но-
186
вые этапы»
.
Н. С. Цветова отмечает, что эсхатологические мотивы
были характерны для всех трех основных «потоков» литературы начала ХХ в. – модернистской, продолжающей традиции русской классики и зарождающейся массовой: «Наивысшую поглощенность переживанием грядущих глобальных исторических катаклизмов демонстрировало первое
направление, представители которого создали ряд произведений с организующим их художественную идеологию апо-
187
калиптическим мотивом»
.
Однако хотелось бы обратить внимание на один поразительный факт, пока не привлекавший внимания историков
культуры. Зарождение революционного движения и его рост
в России во второй половине XIX в. происходит одновременно с ростом апокалиптических настроений и возрождением
интереса к эсхатологии. Это факт, требующий объяснения.
В настоящей главе мы предложим его. Кроме того, хотелось
бы выяснить, когда именно начинается «педалирование» эсхатологической и апокалиптической тематики, с каких именно произведений и в связи с какими событиями историкокультурного значения. Общепринятые в таких случаях ссылки на «конец века» нам представляются недостаточными.
3.3. Эсхатологическая литература
второй половины XIX в.
В качестве наиболее значительных примеров церковной
литературы, касающейся эсхатологической проблематики,
можно назвать вышедшую в один год с «Бесами» (1873 г.)
экзегетическую книгу святителя Феофана Затворника – «Беседовательное толкование Второго Послания к Солунянам».
Это апостольское послание, как мы помним, является одним
из ключей ко всей христианской эсхатологии, поскольку
вводит понятия отступления (апостасии), антихриста («человек греха, сын погибели»), тайны беззакония и удерживающего: Да не обольстит вас никто никак: ибо день тот не
110
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]