Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература XIX-XX веков. Историософский текст. Монография
.pdf
У нас, вместо того, они «отлучаются от церкви»… «Красная
гвардия» – «вода» на мельницу христианской церкви (как
и сектантство и прочее, усердно гонимое)… В этом – ужас
(если бы это поняли). В этом – слабость и красной гвардии:
дети в железном веке; сиротливая деревянная церковь среди
пьяной и похабной ярмарки» (270–271).
Сейчас официально два расколотых полюса России при-
мирились: уже прах генералов Деникина и Каппеля, писателей Бунина и Шмелева перезахоронен в Москве, в 2007 г.
состоялось официальное объединение двух частей Русской
Церкви. Однако до идеологического примирения еще очень
далеко. Красные и белые полюса смешались, и теперь внутри
России (в том числе от лица Церкви) все чаще слышатся
призывы «покаяться» в большевистском прошлом. Для многих исследователей советский период словно бы продолжает
оставаться «под пятой» антихриста. Вот что пишет уже в начале нового тысячелетия П. Гайденко в своей монографии
о Вл. Соловьеве: «В этом освящении всесветного разрушения
именем Христа, в отождествлении слепой ненависти не только ко всякому порядку, ко всякому созидательному начинанию, но и к самому бытию мира, – отождествлении с христи-
анской любовью, – кроется… кощунственное переименова-
ние… Поэма «Двенадцать» – это «духовное оборотничество»,
в которой «банда грабителей и убийц на «мистическом уровне» оказывалась «христианами Третьего Завета»
293
.
В отличие от упомянутых литературоведческих интерпре-
таций, это более целостное философское осмысление смысла поэмы, в принципе, возможное, если исходить из того, что
автор подлежит религиозно-философскому суду… Однако вот
что интересно. Одна из глав монографии Гайденко посвящена блестящему критическому анализу философских идей
Мережковского. Блок, если следовать данной концепции,
оказывается, в сущности, талантливым выразителем чаяний
нового постапокалиптического «Третьего Завета», о котором
так много писал Мережковский. Но, как справедливо указывает П. Гайденко, «ни Мережковский, ни Гиппиус не узнали
в этой поэме воплощения своих идей, точно так же, как не
узнали в кровавом хаосе революции и гражданской войны
тот самый «смерч», тот «последний пожар», о котором гре-
161
зили более двух десятилетий»
294
. Казалось бы, этот факт должен был бы заставить насторожиться исследователя. Ведь
если они не узнали в гениальной поэме художественного воплощения своих идей и чаяний, значит, эти идеи и чаяния
были у них с Блоком разные. И потому грех «нового религиозного сознания», к которому Блок относился иронически,
не стоит вменять автору «Двенадцати». В Дневнике о своем
расхождении с Мережковским Блок пишет недвусмысленно:
«Автор Юлиана, Толстого и Достоевского теперь ничем не
отличается от «Петербургской газеты» (261). В другом месте
находим пояснение: «Петербургская газета» – обывательская» (268). Итак, Мережковский, не понявший русской революции, косвенно назван обывателем. Явная параллель
к этому – образ «писателя-витии» в первой части «Двенадцати», отчасти навеянный, по-видимому, именно Мережковским (хотя, конечно, не исключены и другие прототипы –
обобщение типическое).
Общее место современных «антиблоковедов» – «нереалистичность», «мнимость» образа Христа в поэме. Советские
критики в данном отношении были честнее. Живя в атеистическом государстве и представляя собой секулярную научную
дисциплину, они, тем не менее, не отказывали Блоку в реалистичности и художественности изображения Христа. Просто в силу идеологических условий приходилось объяснять,
что Блок «так понимал», «у него не было других средств»,
чтобы выразить свое принятие революции. Сам факт же сомнению не подлежит: «Принятие Блоком революции было
поступком не случайным и глубоко осмысленным. У него мы
можем найти своего рода «философию революции», основные положения которой были выработаны в среде, близкой
к Блоку, еще во время «малой революции» 1905–07 гг. Речь,
разумеется, идет не о заимствовании а о некоем общем умонастроении, несомненно, повлиявшем на поэта», – справедливо указывает С. Стратановский
295
.
Таким образом, глядя в зеркало «Двенадцати», религиозно-философская критика, верующая российская интеллигенция и современное «белое» литературоведение от-
рицает блоковского Христа, а сам Блок и вслед за ним советское литературоведение Христа утверждает! И вновь
162
строки М. Волошина словно являются комментарием
к этой парадоксальной ситуации:
Неверы очищают православье
Гоненьями и вскрытием мощей,
Большевики отстраивают стены
На цоколях разбитого Кремля,
Социалисты разлагают рати,
Чтоб год спустя опять собрать в кулак (377).
Между тем факт принятия Блоком революции в 1917–18 г.
(несомненный) и факт появления Христа в конце «Двенадцати»
лежат в разных плоскостях. Революцию Блок принял как судьбу – свою и России (он их, впрочем, не разделял уже с момента
создания цикла «На поле Куликовом»). Христа же Блок именно
увидел. Увидел смутно и потому придал ему несколько «литературный» вид («наполовину литературный», скажет потом Блок).
Но лишь наполовину! Оставшуюся же «половину» Блок не уступал и настаивал: «не в том дело, что красногвардейцы «не достойны» Исуса, который идет с ними сейчас; а в том, что именно
Он идет с ними, а надо, чтобы шел Другой» (267). То есть Блок
увидел не того, кого ему лично хотелось бы. Это и создает до сих
пор неразрешенную коллизию: кого же имел в виду Блок под
«Другим». Напрашивающийся сразу у многих простой ответ
другой – это антихрист, вызывает большие сомнения. Однако
мы не можем ничего сказать о блоковском «Другом», пока не
поймем: а каким Блок видел своего Христа?
Относительно «литературной» половины образа Христа
называют различные источники: Ренан (Е. В. Иванова
Вяч. Иванов (И. Г. Минералова
297
). Но есть еще один источ-
296
),
ник, в литературе о Блоке пока не упомянутый.
Для начала следует отметить, что Блок был внимательным
читателем и глубоко ценил книги В. В. Розанова. Его отношение к этому автору было непростым, но он всегда отмечал
необычайный талант и даже гениальность Розанова. Если
в 1903 г. он пишет в письме С. Соловьеву: «Признаюсь тебе,
что редкий талант отвратительнее его», то уже в сентябре
в письме к матери Блок признается: «В «Нов. Пути» мы прочитали поразительную статью Розанова. Гениальную. Такой
еще не читал. О браке»
298
. В апреле 1913 г., встретив Розанова
163
на концерте Шаляпина, Блок записал в Дневнике: «Сказал
ему, как мне нравятся «Опавшие листья» (200). Несколько
мемуаристов отмечают, что даже после критической заметки
Розанова о Блоке, на следующий же день после публикации,
Блок при встрече первым подал Розанову руку, совершенно
обезоружив и удивив его. А в предисловии к сборнику стихотворений Ап. Григорьева, составленному и откомментированному Блоком в 1915 г., в одном из примечаний не забыл отметить мысли «из замечательных книг В. В. Розанова
«Уединенное» ( СПб., 1912) и «Опавшие Листья», ( СПб.,
1913)»
299
. Все вышеобозначенное свидетельствует, как минимум, о внимании и сочувствии поэта к главным розановским
темам – браку, полу, Христу.
Как максимум же, мы готовы утверждать, что одним из
главных литературных источников блоковского образа Христа, в литературе о Блоке пока не упомянутый, был следующий. Ср.: «И взгляните на изображения Его… В слегка склоненном лице, обрамленном длинными прядями волос, во
взоре задумчивом, кротком и нежном (курсив автора –
И. Б.), – особенно нежном… Такого нет – мужа, ни – героя…
«Не то, не то!» «Не тот! Не тот!»… Н е ж н о е , прекрасное
лицо, прекраснейшее на земле… Ничего мужского, мужественного… Да, – вековой наклон живописи все показывает
нам одно и одно: девство, нежность, женственн о с т ь (разрядка – моя И. Б.), просвечивающую сквозь
мужские признаки… Мы поклоняемся Деве в Муже»
300
.
Это цитата из книги В. В. Розанова «Люди лунного света». Обратим внимание, что Христос у Блока движется неж-
ной поступью. Эпитет совпадает с ключевым признаком
Христа у Розанова, трижды повторенном в приведенном отрывке, причем особо Розановым подчеркнутым, выделенным. «Женственность» – другое ключевое розановское
определение. И выражение «не тот», как нам кажется, проливает свет на загадочные строки дневника Блока о «Другом». В контексте розановской мысли «не тот» означает «не
мужчина», «не герой».
Но и Блоку близок этот контекст, поскольку он ищет
именно героического, активного, мужественного начала,
которое проложило бы путь к выходу из заколдованного
164
замкнутого круга «страшного мира». Такой образ героя, как
отмечает Д. Е. Максимов, сложился в поздней лирике Блока
и виден в замысле поэмы «Возмездие»: «Потомок «потерянных поколений», сын сына, рожденный от союза с женщиной из народа, по замыслу Блока, должен превратиться
в действующую и волевую личность, способную влиять на
историю и оправдать своим явлением затраченную энергию
рода и муки его». Финальный же образ Христа в «Двенадцати» «по своей поэтической функции, должен был снять противоречия, показывать путь, вести и требовать, чтобы те, кто
за ним, стали «как стезя». Однако он, по мнению того же
исследователя, получился «зыбким» и «двоящимся». Более
того: «В целом образ Христа в «Двенадцати»… бесспорно
феминизирован Блоком»
301
. Именно поэтому волевое героическое начало перенесено (разумеется, со значительной долей иронии и скепсиса) на «массового героя» (Максимов),
то есть на самих Двенадцать. Именно поэтому гибнет Катька, а ее невольного убийцу подбадривают:
– Ишь, стервец, завел шарманку,
Что ты, Петька, баба, что ль?
– Верно, душу наизнанку
Вздумал вывернуть? Изволь!
– Поддержи свою осанку!
– Над собой держи контроль!
– Не такое нынче время,
Чтобы нянчиться с тобой!
Потяжеле будет бремя
Нам, товарищ дорогой! (16)
Что это, если не глубоко укорененная в архаике борьба
с женственностью в мужчине, бойце? «Стихия «Двенадцати» – мужская, – отмечает С. Стратановский, – торжествующее самодостаточное мужское начало не нуждается ни в какой женственности. Женственность в поэме не просто унижена, она уничтожена, и всякие сожаления об убитой Катьке
недостойны мужчины, недостойны сурового революционного братства красногвардейцев». И при этом тот же исследователь обращает внимание на особую «женственность» фонетики, женственную звукопись, создающую образ Христа
165
в поэме: Нежн- -жной снежн- же- -жной. Слово «жена» слы-
шится, хотя непосредственно в тексте отсутствует. «В Христе
из «Двенадцати» есть женское начало», – приходит к выводу
С. Стратановский
302
. Это подтверждает и известная фраза из
Дневника Блока, так пугающая некоторых исследователей:
«Но я сам иногда ненавижу этот женственный призрак» (260).
Принимая это во внимание, мы в то же время хотим отметить, что ставшее недавно «модным» «постфрейдистское»
развитие данной темы в сторону исследования авторской
сексуальности, нам не представляется продуктивным. Специфика художественного творчества не должна подменяться
спецификой психоанализа, а художественная проблематика – проблематикой гендерной.
Возвращаясь к «Двенадцати», следует сказать, что поэма,
несомненно, отражает следы борьбы Блока с «женственным»
в себе и в окружающем его мире. С этим связаны и жестокость по отношению к Катьке («Лежи ты, падаль, на снегу»),
и резкий обрыв «брачной» («любовной») сюжетной линии,
и с этим же, конечно, связана и ненависть к «женственному
призраку». Время представлялось поэту таким, в котором
нельзя оставаться женственным – жалостливым, некрепким,
слабым. Но именно таким виделся в начале ХХ столетия
Христос. Таким его изображала религиозная (в том числе
храмовая) живопись XVIII–XIX вв. (сказывалось влияние
католической традиции, длившееся не менее двух столетий),
таким его изображает неортодоксальный католик Ренан, таким спустя десятилетие изобразит его М. Булгаков в «Мастере и Маргарите». И Розанов описывает Христа или по католическому образцу, или по картинам русских передвижников, вроде Крамского. Он говорит (дословно) о наклоне
живописи, но не знает канона иконописи.
Таким образом, когда Блок пишет «иногда… ненавижу
этот женственный призрак», он признается в ненависти, конечно, не к самому Христу, но к Его «женственности» –
определение, которое из современников дерзнул дать лишь
Розанов и вслед за ним – Блок. Исследователи, радостно
уличающие поэта в этой ненависти, всегда пропускают тут
слово «иногда», которое существенно меняет акценты. К сожалению, приходится признать, что Другой – мужественный
166
Христос, Христос Царь Славы, Христос Пантократор, каким
его изображает византийская иконопись послеконстантиновой эпохи или русское искусство XIV–XVI вв. – Андрей Рублев, Даниил Черный, затем инок Дионисий, – совершенно
неизвестен эпохе Серебряного века. К примеру, чудом сохранившаяся стенопись Дионисия была представлена широкой общественности только в 1898 г. И только в 1911 г. вышла
монография В. Т. Георгиевского «Фрески Ферапонтова монастыря» – первая работа, посвященная росписи Дионисия
в соборе Рождества Богородицы, за которой последовало
множество других исследований.
Блоку, как и большинству авторов Серебряного века, этот
материал скорее всего был неизвестен. Неизвестен он и религиозно чуткому Розанову, который, как ни вглядывается
в Лик Христа, не видит «ничего Геркулесовского», хотя Христос на фресках Дионисия, или Спас в Силах Андрея Рублева и Даниила Черного, или «Звенигородский» Спас Андрея
Рублева – именно Спас-Геркулес с широкими плечами и могучей шеей, с мужественным, хоть и утонченным ликом. Такого Христа знали в то время лишь русские старообрядцы,
хранившие верность византийским канонам иконописи.
Быть может, в этом кроется один из возможных ответов и на
вопрос, почему Христос Блока имеет старообрядческое (оно
же – древнерусское) написание имени – Исус. Конечно,
если брать чисто литературный аспект, Блок заимствует
клюевско-есенинское написание имени Спасителя и через
них ориентируется на народную традицию произнесения
«имени святого». Однако с точки зрения художественного
целого это не столь важно. Важно же, что блоковский Исус
Христос «наполовину» католический – женственный, нежный, страдающий, преследуемый; «наполовину» же – русский дораскольный: народный, воскресший, легкий, возносящийся, радостный. Как знать, может быть, это и был
точный образ русского православия января 1918 г., того православия, которому как раз предстояли крестные испытания
и обретение нового Христа – апокалиптического, «Христа
метаистории» – по ту сторону русской революции?
Итак, «Другой» может относиться, во-первых, к неизвест-
ному Блоку герою, народному вождю, который выведет Рос-
167
сию из тупика «страшного мира», или, возможно, ко Христу
же – Другому Христу, мужественному, апокалиптическому.
Все это позволяет с большой долей вероятности предположить, что образ Христа у Блока опосредован поздним розановским. Оба слова («женственный» и «призрак»), взятые
Блоком для определения своего Христа, восходят к Розанову: первое – к «Людям лунного света», второе – к «Апокалипсису нашего времени». Ср.: «Христос… «без зерна мира»,
без – ядер, без – икры… в сущности – не бытие, а почти приз-
рак и тень…»
303
. Все это позволяет с большой долей вероятности предположить, что образ Христа у Блока опосредован
поздним розановским, а у них обоих – культурным горизонтом эпохи.
Еще одним косвенным подтверждением, что Блок искал
мужественного вождя русского народа, но нашел только
«женственного» Христа, служит наличие близкой проблематики в революционных поэмах С. Есенина «Иорданская голубица», «Инония» и других. Буквально накануне работы над
поэмой «Двенадцать» Блок встречается и проводит очень интенсивную беседу с Есениным, которая отражена в первой
же записи его Дневника за 1918 год. Там, в частности, Есенин
разъясняет, что его дерзкие слова в поэме «Инония» (Тело,
Христово Тело, выплевываю изо рта) не кощунство, а констатация неприятия страдающего, если угодно, «женственного»
Христа (257). Вообще влияние образного ряда этих поэм Есенина на Блока периода «Двенадцати» и «Скифов» нельзя недооценивать. «Скифство» в тот период было общей питательной средой и для национально ориентированных символистов (Блок, Белый), и для укорененных в народной культуре
Есенина, Клюева, Орешина. «Инония» завершается образом
въезжающего в Новый Иерусалим на кобыле «Нового Спаса», то есть, в сущности, тоже образом Христа, хотя и сильно
модернизированного в духе той утопической мифопоэтики,
которая была характерна для Есенина в 1916–1918 гг.
А помимо этого, здесь существует еще одна тема, рассматриваемая в настоящей работе: связь с революционных идей
с христианством. Начиная с Герцена русской общественной
мысли хорошо знакома параллель между революционерами
и первыми христианами. Последние разрушили «старый
168
мир» Рима, и так же первые разрушают христианскую цивилизацию, когда она становится старой. «Что общего между
Христом и Революцией?» – по тютчевски ставит вопрос Сергей Стратановский
304
. По мнению исследователя, высказывание Блока о «Христе с красногвардейцами» присоединяет
его к традиции «христианского социализма». Идеи христианского социализма были широко распространены в начале
XX в. – это и Бердяев, и С. Булгаков, и «Христианское братство борьбы» Свенцицкого и Эрна. А были еще и «Голгофские христиане». Слова их лидера И. П. Брихничева цитирует «Миссионерское обозрение»: «Христос стоял за угнетенных, Он был первый социалист»
305
.
Поэтому нет ничего удивительного в том, что Христос
Блока держит «революционное» красное знамя. И. А. Есаулов же полагает, что «старый мир», «Святая Русь», «Исус
Христос»… попутно дискредитируются намеренно кощунственными атрибутами (для Христа таковым является кровавый флаг)»
306
. Трудно с этим согласиться, поскольку, вопервых, Исус Христос очевидно противопоставлен старому
миру – «псу», он впереди, пес – сзади (хотя, как точно замечает Л. А. Трубина, сама по себе рифма «пес» – «Христос»
звучит дерзко и даже богохульно
307
), во-вторых, в отличие от
Катьки, травестийно воплощающей образ «Святой Руси», Он
«от пулей невредим» – Христос у Блока принципиально не
равен Святой Руси и стрельба по нему бессмысленна и безрезультатна, скорее, смешна, чем страшна. Наконец, едва ли
можно говорить о кощунственности красного флага для Того,
Кто Сам пролил Кровь на Кресте и чьи священники надевают алые ризы каждый год в день Светлого Воскресения
и служат в них в течение всей Светлой Четыредесятницы –
сорок дней. Красные одежды священники надевают и в дни
памяти мучеников Христовых. Цвет красного флага ведь изначально не является цветом тех, кто проливает кровь (хотя
после событий XX в. и тут уже все стало неоднозначно).
Это – цвет пролитой крови жертв, то есть цвет мученичества,
и изображение Христа, несущего такой флаг, вовсе не кощунственно. В. Сарычев ошибается: в финале поэмы светлые
тона абсолютно побеждают тьму, появляющийся Христос
рассеивает мрак ночи, текст не оставляет на этот счет ни ма-
169
лейших сомнений. Черно-бело-красная палитра первой части становится бело-красной в заключительной строфе. И белый, и красный цвета святости, цвета мученичества и жертвенности. Красный – цвет пролитой крови на земле,
белый – цвет новых одежд в Царствии Небесном. Потому
«кровавый флаг» не нарушает гармоничности блоковского
образа, оба цвета присущи иконографии Христа, а в плане
историософском они предвосхищают будущую страшную
гражданскую войну. Примирение красных и белых возможно
только во Христе, и это совершенно явственное послание
поэмы «Двенадцать».
170
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]