Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература XIX-XX веков. Историософский текст. Монография
.pdf
определение – «морозный бог». Учитывая явную соотнесенность наступления гадов на Москву с Наполеоновским
нашествием, становится очевидной и следующая параллель. В утраченной Х главе «Евгения Онегина» есть такое
четверостишие:
Гроза двенадцатого года
Настала – кто тут нам помог?
Остервенение народа,
Барклай, зима иль Русский бог?
Иностранцы, пишущие о наших Отечественных войнах
1812 и 1941–45 гг., тоже часто ссылаются на «русского
бога», или «генерала Зиму», который якобы и выгнал западных оккупантов из России. В «Роковых яйцах» Булгакова по мотивам Наполеоновского нашествия и как бы
в предвосхищение событий 1941 г. тоже говорится об угрозе с Запада. И вновь, как в 1812 и 1941 гг., наступление идет
по Смоленской и Можайской дороге. Только наступает не
армия людей, но сонмище, легион «бесов» – гигантских
рептилий. Эту демонскую силу и останавливает «морозный
бог», поскольку человеческих сил здесь оказывается недостаточно. Финальная глава начинается следующими словами: «В ночь с 19-го на 20-е августа 1928 года упал неслы-
ханный, никем из старожилов никогда еще не отмеченный
мороз... Только к концу третьих суток поняло население, что
мороз спас столицу и те безграничные пространства, которыми она владела...»
331
.
«Мороз спас». Но ведь Михаил Булгаков как православ-
ный человек, внук священника и сын профессора Духовной
академии не мог ведь всерьез верить в «Дедушку Мороза».
Не могли верить в него и взрослые читатели Булгакова. Поэтому в заголовке повести он и пишет о «морозном боге»,
имея в виду, конечно же, Бога-Спаса, Который повелевает
природными стихиями и чей праздник Преображения Православная Церковь как раз и отмечает 6/19 августа. Иначе –
зачем нужна точная дата?
Но почему потребовалось вмешательство Самого Бога,
чтобы спасти Москву, и почему это происходит именно на
Преображение?
191
Сверхъестественные гигантские змеи, с точки зрения традиционной христианской образности, – это, разумеется, сатанинское отродье, бесы:
«– Это он? Воображаю, что он там напечет из этих яиц, –
говорит приват-доцент Иванов.
– Д... д... д... – заговорил Персиков злобно» (89). Заикание
его здесь служит своего рода подсказкой, обозначая первую
букву в таких словах, как «демоны» и «дьявол».
Подсказка подтверждается и словами уборщицей Рокка,
Дуней, пересказывающей мнение мужиков Стекловки:
«– А вы знаете, Александр Семенович, – сказала Дуня,
улыбаясь, – мужики в Концовке говорили, что вы антихрист.
Говорят, что ваши яйца дьявольские» (93).
Если образ Рокка соотнесен с антихристом, то Персиков
как «повелитель нечисти» и первопричина всех бед может
быть иронически уподоблен самому сатане-змию (дракону)
Апокалипсиса. В книге Откровения дракон (змий) дает силу
и власть зверю-антихристу (Отк. 13:2) точно так же, как Персиков отдает свою власть над гадами в руки Рокка. Попутно
Персиков еще и косвенно отрекается от Христа, повторяя
фразу Понтия Пилата: «Я умываю руки» (82).
Отметим, что герб Москвы – святой Георгий, пронзающий
копьем змия-сатану, был упразднен Временным правительством в 1917 г. Новый герб города с советской символикой
был утвержден Президиумом Моссовета 22 сентября 1924 г.
192
Центральное место в этом гербе занимала пятиконечная
звезда как «победный символ Красной Армии». Повесть Булгакова написана в октябре 1924 г., что делает достаточно ве-
роятной некоторую полемическую направленность текста
против нового символа Москвы. Любопытно, что ассоциации со святым Георгием вызывает красный командир, отправляющийся на бой с нечистью: «Гудящие раскаты «ура»
выплывали над всей этой кашей, потому что пронесся слух,
что впереди шеренг на лошади, в таком же малиновом башлыке, как и все всадники, едет ставший легендарным десять
лет назад, постаревший и поседевший командир конной громады» (111). Сама же Красная армия едва ли случайно сравнивается со змеей: «по Тверской, сметая все встречное, что
жалось в подъезды и витрины, выдавливая стекла, прошла
многотысячная, стрекочащая копытами по торцам, змея
конной армии» (110). В пользу неслучайности этого сравнения говорит и типологическое сходство: конная армия сметает все на своем пути точно так же, как гигантские рептилии, наступающие на Москву, и даже «выдавливает стекла»
подобно тому, как выдавливали стекла оранжереи змеи
в «бывшем Троицке, а ныне Стекловске». Сам факт, что автор
несколько раз обращает читательское внимание на переименование улиц и городов, говорит о его особенном отношении
к этой теме. Трагедия в Стекловске с этой точки зрения тоже
выглядит как результат переименования. Имя Бога-Троицы
и святой Георгий, несомненно, несли в том числе и защитную функцию. Стекло же («Стекловск»), по мысли Булгакова, столь же непрочный символ, как и красноармейская звезда. И как конный командир не является на самом деле святым Георгием, так и вся армия, «вооруженная газами»,
несмотря на рекламные плакаты, не будет иметь успеха в метафизической битве: «Но плакаты не могли остановить воющей ночи» (109).
Понятно, что, сама будучи «змеиной», Красная Армия не
может совладать с нечистой силой. Не звезда, а только святой
Георгий призван спасти Москву от гадов, поскольку именно ему
дана власть поразить змия. Москва, оставшаяся без символи-
ческой защиты, не сможет справиться с воплотившимися
демонами. Столица обречена.
193
И вот тут, на попразднство Преображения ударяет мороз –
именно такой силы, чтобы погубить под Можайском всю
размножившуюся нечисть. «Роковые яйца», при всей авантюрной прихотливости сюжета, оказываются произведением об избавлении от нечисти, от падшей злой природы в день
Преображения Господня. Это история о преобразовании
и преображении. Преобразование (развитие науки, технический прогресс, перемены священных названий и символов
и другое) – это рукотворное человеческое вмешательство
в природу, приносящее лишь зло. Человек может быть использован дьяволом как инструмент в своих целях по уничтожению богоданной природы.
Мотив преображения затем получит развитие в «Собачьем
сердце, только речь пойдет уже о попытках преобразования не
природы, а социума, то есть о революции. И к тому, и к другому Булгаков выражает однозначно отрицательное отношение,
видя в этом проявление темных, бесовских сил. Фамилия
главного героя «Собачьего сердца» – Преображенский – подчеркивает важность темы. Профессор занимается как раз преобразованием природы человека – сугубо внешним, опирающимся на европейскую науку путем, в результате природа не
преображается, но гротескно преобразуется в человекособаку,
которая прекрасно вписывается в столь же гротескно преобразованный социальный порядок.
Таким образом, рукотворное человеческое вмешательство
в природу, попытки ее технически и идеологически преобразовать – это, по Булгакову, ложное преображение, плодящее гротескных существ, чудовищ. Божественное же вмешательство в природу восстанавливает естественный порядок и спасает Москву и «безграничные пространства» – мир,
вселенную.
Не каждому двунадесятому празднику, отмечаемому Русской Православной Церковью, соответствуют свои народные
обычаи. Преображение Господне, как известно, закреплено
в памяти русского народа именем Яблочный Спас. Это тот
редкий случай, когда народное название отложилось в памяти едва ли не прочнее официального церковного. Яблочный
Спас знают почти все. О том, что в этот день Церковь празднует Преображение, пожалуй, – лишь церковные люди.
194
В день Преображения Господня происходит освящение плодов – винограда, символизирующего самого Христа, и яблок,
ставших традиционным символом запретного плода, вкусив
от которого Адам и Ева были изгнаны из рая, и, как пишут
святые Отцы, вся природа пала вместе с человеком. Грехопадение непосредственно произошло от Змия, победить которого (поразить в главу, как делает святой Георгий) и стало
задачей человека, а вместе с ним – всей земной твари.
В праздник Преображения освященным яблокам возвращается их первоначальная природа. Преображение знаменует
начало возвращения человеком своей истинной светоносной
природы, начало возвращения в рай.
Именно об этом – прикровенно, так, чтоб ни один со-
ветский (и, кажется, постсоветский) критик не докопался –
и написал свою повесть «Роковые яйца» Михаил Булгаков.
4.6. «Третий Рим» и петербургский Содом
Тема Третьего Рима начала входить в сознание писателей
Серебряного века после историософского цикла Владимира
Соловьева и фундаментальной монографии В. Н. Малинина
(1901 г.). Революция и крушение царской России вновь вызвали интерес к теме. Особенно это было характерно для литературы русского зарубежья.
Название «Третий Рим» звучит в качестве заглавия почти
сатирического романа Георгия Иванова. Роман, написанный
на рубеже 20–30-х гг., осмысливает впечатления последних
предреволюционных лет. Название «Третий Рим» здесь –
ирония, граничащая с сарказмом. Собственно, нигде в тексте
самого романа это словосочетание не встречается. Следовательно, Иванов подразумевал контраст пафосной «вывески»
и несоответствующего, совершенно ничтожного содержимого. Трагический опыт его и ближайших к нему поколений
русских писателей вообще заставлял стыдиться и недоумевать относительно идеи Третьего Рима.
Но ведь даже в 1953 г. архимандрит Константин (Зайцев)
вопрошал в самом начале своей статьи «Третий Рим»: «Стоит ли, однако, даже и вникать в эту пресловутую теорию
195
«Третьего Рима»? не область ли то поверхностной и предвзятой публицистики, обветшавшей в существе своем?»
332
Для самого о. Константина ответ очевиден: Третий Рим –
единственно возможный взгляд православного человека на
русскую историю. Но это не очевидно современникам архимандрита – отсюда и вопрошание. Архимандрит Константин
одним из первых в русском Зарубежье разрешает кажущееся
неразрешимым (например, для того же о. Георгия Флоровского) противоречие между Москвой и Петербургом: «Теория Третьего Рима – существо Москвы»
333
, но и – охраняемая
святыня православной Империи Петербургского периода, одна
из двух ее сущностей. Вторая же сущность – и здесь о. Константин поистине дерзок – это раскрепощение общества
и личности. То есть революционная тенденция была одной
из скрытых сущностей монархии Петербургского периода,
и при последнем Государе она раскрылась до конца. Стало
быть, те, кто противопоставлял Москву и Петербург, Святую
Русь и Империю были попросту недальновидны.
Характеристика главного героя романа «Третий Рим» начинается со знаковой фразы: «С детства для Юрьева понятие
«Россия» целиком покрывалось понятием «Петербург»(36)
334
Здесь Иванов, собственно, и указывает на главный парадокс
новой русской истории. Петербург заслоняет Россию подобно тому, как внешний блеск Петербургского периода заслоняет идею Московской Руси – Третьего Рима. И сама фамилия героя кажется насыщенной московской семантикой:
Москва – град святого Георгия, основана князем Юрием Дол-
горуким; Юрьевы – одна из московских фамилий бояр Романовых, князьями Юрьевскими называются потомки Александра II от княгини Долгоруковой… Геральдический образ святого Георгия, как мы видели выше, эксплицитно
присутствует и играет большую роль в тексте «московской»
повести М. А. Булгакова «Роковые яйца».
И вот об этом Юрьеве, с которым, по идее, могла бы дальше связываться тема Третьего Рима, сразу сообщается, как
бы во избежание будущих недоразумений, что он часто испытывал чувство досады за то, что «все-таки русский, то есть
не совсем то, что настоящий европеец… какой-то второй
сорт европейца» (36). Здесь предельно четко сформулирован
.
196
главный «грех» петербургского периода перед русской историей: несмотря на все величие Империи, русские чувствуют
себя в ней людьми «второго сорта», поскольку Петербург
вторичен по отношению к западноевропейской культуре.
Основной хронотоп первой части романа – это, разуме-
ется, введенная Петром I светская гостиная, салон. Этот хронотоп достаточно обжит русской классической литературой – прежде всего, романами И. С. Тургенева («Отцы
и дети») и Л. Н. Толстого (салон Шерер). Но если у первого
в гостиной революционеры и «нигилисты» объяснялись с девушками и дамами, то у второго среди продажной и лицемерной высшей аристократии попадались и живые искренние
патриоты вроде Андрея Болконского и Пьера Безухова. Однако, по сравнению с классиками, светская гостиная
у Г. Иванова имеет уже все признаки маленького Содома.
Салон охарактеризован как «богемный» и, по утвержде-
нию автора, он занимает на тот момент центральное положение «на карте петербургского общества». Автор поясняет:
«До дворца и до каторги, до собиновских триумфов и до
ночлежки здесь было, приблизительно, одинаковое расстояние» (41). Хозяин салона, Ванечка Савельев, «поэт,
эстет, композитор», то есть вовсе не аристократ, скорее декадент, обладатель шальных денег – огромного наследства.
Он собирает у себя самые «сливки». Из этих «сливок» наиболее выпукло, помимо Юрьева, представлены: светлейший
князь Вельский, актриса Золотова и карточный шулер Назар
Назарович.
Светлейший князь Вельский, здесь же, в салоне, вына-
шивает планы государственной измены. Он открыто высказывается в пользу Германии, называя императора Вильгельма «апостолом церкви». Слово «церковь» (отмечаем в связи
с идеей Третьего Рима) появляется впервые именно в отношении к немецкому императору. После мы узнаем о том, что
сам князь совершенно равнодушен к религии, однако носит
ожерелье с ладанками и амулетами, будучи крайне суеверен.
Он смеется над слабыми и смешными сторонами семейных,
религиозных и государственных отношений, но, презирая,
следует им. Во второй части романа нас ожидает еще один
сюрприз в отношении князя: он тайный содомит.
197
Юрьев, которого князь берет на службу, спасая из некрасивой истории, вообще равнодушен к общественным вопросам: «Вильгельм… Апостол церкви… баобабы какие-то» (44).
Его волнует только его карьера, деньги и наслаждения, которые он получает за деньги. До перехода на службу к князю,
который запрещает ему любовные свидания, Юрьев большую часть романного времени нюхает эфир вместе с актрисой Золотовой.
Любопытен контекст появления темы Москвы: Золотова
попадает к Юрьеву из рук каких-то «дурацких москвичей»,
которые ее «напоили». Идея Третьего Рима – это, прежде
всего, идея спасения, идея удобоуспешного достижения Цар-
ствия Небесного (см. 1.4.). В первую совместную ночь Юрьева и Золотовой в романе появляется и образ рая: ледяное
сияющее пространство, в которое несутся герои в наркотическом сне. Этот «рай» напоминает скорее пространство последних романов Владимира Сорокина («Путь Бро», «Лед»,
«23 000») и должен быть опознан читателем как ад.
Образы «льда» и «холодного света» традиционно атрибутируются Люциферу. «Ледяной рай», в который попадает
лишенный какой бы то ни было духовности Юрьев с помощью женщины демонического склада, уместно было бы
сопоставить также с царством Снежной Королевы у Андерсена и Белой Колдуньи у Льюиса, если бы картины этого
«рая» у Иванова не были бы столь отрывочны, фрагментарны. Тем не менее кое-какие черты нам даны.
«Ох, злость моя!» – произносит Золотова при своем первом
появлении. И потом еще раз повторяет эту свою «любимую
фразу». Странная «поговорка», больше походящая на заклинание, на призыв неких сил, с помощью которой Золотовой
удается производить впечатление молодой женщины, в то время как она отнюдь не молодая, «почти стареющая». Юрьев
«знал ее свойство быстро меняться, вдруг молодеть и стареть
на глазах […] Всего несколько минут назад, стоя в дверях, она
казалась почти девочкой – и вот теперь сколько ей было лет?..
Тридцать четыре? Тридцать шесть?» Юрьев «почти физически»
ощущает «холодный свет», который идет от ее «головы, рук,
улыбки», от голубого платья, напоминающего лед (44–46).
Способность женщины производить впечатление молодой,
198
будучи старой, еще Сологуб считал несомненным признаком
ведьмы. Можно вспомнить его Варвару из «Мелкого беса»
с молодым, почти девичьим телом и старым лицом. Есть,
впрочем, и еще более ранний романтический аналог в русской
литературе – панночка Гоголя.
Характерным признаком царства Снежной Королевы
у Андерсена является его математическая леденящая «правильность», от узников требуется холодное сердце и трезвый
расчет. Именно такого «рая», в общем, и заслуживает Юрьев,
страсть которого к Золотовой быстро остужается ледяным
эфиром ночей. В последний раз «ложась к ней в кровать,
Юрьев еще думал, что любит ее. Но в кровати рядом с ним
лежала чужая, стареющая, безразличная ему женщина. И не
было больше никаких звезд и никакого льда – просто кусок
холодной ваты мерзко и пронзительно пахнул аптекой» (72).
Итак, чары Золотовой, «злость» ее больше не действует на
Юрьева. Роман заканчивается его сонным видением Золотовой в гробу. Это мифопоэтически точно, но, конечно, нельзя
полностью демонизировать основной женский персонаж романа «Третий Рим». Существенна в плане семантики ее образа еще и сцена в церкви, куда наутро Юрьев и Золотова
приходят после того, как в первый раз вместе ночью надышались эфиром. Вообще несостоявшийся союз Юрьева с Золотовой на символическом уровне в романе означает как бы
«несостоявшуюся Москву» в Петербурге, несостоявшуюся Святую Русь в Петербургской Империи. Образ Золотовой отчет-
ливо ассоциируется с Москвой. Не только «лишним» авторским указанием на то, что она попадает к Юрьеву от «москвичей», которые ее напоили. Сама фамилия Золотовой
невольно вызывает в голове образ «Москвы Золотоглавой».
На этом, думается, и строится глубинный контраст между
«московской», явственно «теплой», «солнечной», «дневной»,
«золотой», «молодой» семантикой ее образа с петербургской – «холодной», «лунной», «ледяной», «ночной», «стареющей». Неожиданные перемены в ней от «оживления
к равнодушной усталости» есть как бы неуловимые, мгновенные «путешествия из Москвы в Петербург» и обратно.
Вместо золотого сияния московских куполов «от головы» ее
идет холодный ледяной петербургский свет. Петербургской
199
ночью она нюхает эфир и спит с кем ни попадя, «московским» утром – плачет в Знаменской церкви. Это и есть как
бы слезы Москвы, погибшей в объятиях Петербургской Империи, Петербург, «покрывающий целиком Россию».
Довольно изящно Георгий Иванов разделывается с наследием гуманизма. Гуманистические мысли, которыми столь
дорожил XIX в., вложены в голову карточного шулера Назара Назаровича. Он не любит газет: о войне читать неприятно – «один страх и жалость», рвут людям руки, ноги, бьют
людей. Этот поверхностный гуманизм, восходящий к толстовству, как мы увидим дальше, был самой распространенной точкой зрения на войну, в том числе и в высших аристократических кругах, в «политическом салоне» Марии Львовны. Противность этого воззрения идее Третьего Рима
достаточно очевидна: об этом как о «розовом христианстве»
много писал Леонтьев; Вл. Соловьев в «Трех разговорах» отнюдь не случайно посвятил этой теме целый «разговор». Назар Назарович, с его законченным буржуазным вкусом, представляет того самого леонтьевского «среднего европейца»,
который и является «орудием всемирного разрушения».
У Иванова такими орудиями, впрочем, являются все, но
и буржуазны тоже все.
Светлейшего князя уравнивает с остальными его порок.
Во второй части мы видим его на вечеринке педераста Снеткова. До революции, как выясняется, князь Вельский не мог
открыто посещать «сборища петербургских педерастов»
(114). Революция дала ему ощущение равенства. И даже
братства – в специфической среде. И оказалось, что большего светлейшему князю и не нужно: «гвоздь вечера» застенчивый матрос на «сборище педерастов» ему важнее, чем Россия. Дальше, как говорится, отступать от Третьего Рима уже
некуда.
Но и влюбленная в Вельского Марья Львовна Палицына,
из старого княжеского рода, принимает в своем «политическом салоне» поочередно: «либерального великого князя»,
который «скорбно пожимал плечами, произнося имя Никки»
(то есть Государя), а на следующий день – подпольного
социал-демократа; потом даму из «камарильи» (то есть окружения Императрицы) и мистического анархиста (возможно,
200
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]