Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература XIX-XX веков. Историософский текст. Монография
.pdf
3.6. Образ истории в поэме А. А. Блока
«Двенадцать» и стихотворении
М. А. Волошина «Северовосток»
Для понимания авторского замысла поэмы «Двенадцать»
необходимо точно ответить на вопрос: что такое «ветер»? Уже
в первой строфе четырежды повторенное, подчеркнутое анафорой 3-й и 5-й строк, выделенное интонационно и эмоционально, это слово явно претендует на ключевое значение.
Всего в первой части ветер появляется 8 раз, а затем почти
исчезает, но исчезновение его, конечно, значимо. В предпоследний, девятый раз ветер появляется в самом начале второй
части, непосредственно предваряя выход красногвардейцев.
Гуляет ветер, порхает снег.
Идут двенадцать человек (7).
После этого ветер как будто исчезает, как бы уступая место
Двенадцати, однако он отнюдь не смешивается с ними, а наоборот, даже им некоторым образом противопоставлен: он
гуляет, они идут. Понятно в свете вышесказанного, что в этих
глаголах как раз и проявляется разница между двумя началами, двумя временами – карнавально-святочным и «державноисторическим». Это разница в цели – ветер не имеет ее, идти
же можно только куда-то. Однако любопытно, что хотя красногвардейцы уверенно маршируют и идут строем, как раз цели
их не вполне ясны им самим. Поэтому решающая роль будет
за тем, кто их возглавит, кто их поведет, кто укажет им настоящую (не призрачную) цель. И вот здесь у Блока происходит
нечто любопытное: карнавально-святочный ветер, который
вроде бы не имеет цели и «гуляет» сам по себе, вдруг оказывается «исторически направленным» и в XII части начинает вести за собой красногвардейцев, а в конце концов превращается
в фигуру Исуса Христа. Вначале:
...Вдаль идут державным шагом...
– Кто еще там? Выходи!
Это – ветер с красным флагом
Разыгрался впереди...
А в конце:
141
Впереди – с кровавым флагом…
Впереди – Исус Христос (19–20).
И этот неожиданный – уже почти столетие неожиданный – финал заставляет вновь и вновь перечитывать поэму
сначала.
Согласно общепринятому мнению, ветер в поэме «Двенадцать» – метафора революции. Действительно, это кажется
очевидным. Вместе с тем выражение «ветер революции» мало
нам объяснит природу этого ветра, учитывая и нынешнюю
сложность коннотаций термина «революция», о которой мы
говорили.
И. А. Есаулов однозначно раскрывает метафору ветра как
«неустойчивость», по сути, отказывая ветру в самостоятельной
роли: «Ветер в блоковской поэме, переходящий в пургу и вьюгу, напротив, свидетельствует о вселенской зыбкости и смеше-
нии всех атрибутов Божьего света. Именно эта вселенская
259
неустойчивость обретает в поэме онтологический статус»
.
Отнюдь не исключая за метафорой ветра значения зыбкости и неустойчивости, хотелось бы уточнить и дополнить
этот ряд. Прежде всего, ветер, переходящий в пургу и вьюгу,
все же не означает, что ветер, пурга и вьюга – это одно и то
же. В пушкинской строке «Вьюга мне слипает очи» – вьюга,
несомненно, бесовское начало. «Домового ли хоронят, ведьму
ль замуж выдают» – цитирует Блок пушкинских «Бесов»
в Дневнике того же периода (259). Сходную семантику имеют буран, пурга, метель. Просто же «ветер», не переходящий
в пургу и вьюгу, сохраняет свою амбивалентность. У Блока
он и весел, и зол, и рад, то есть с самого начала одушевлен,
субъектен и, стало быть, мифологичен, метафизичен. Он
полностью подчиняет своей власти, от него нельзя укрыться, он вездесущ, «тотален». Он несет перемены. Плакат, торжественно объявлявший вначале о важном политическом
событии, уже разорван и смят – ветром. Это тоже едва ли не
аллегория: в дневнике Блока непосредственно перед началом
работы над поэмой мы находим подробные разъяснения:
«Почему «учредилка»?.. Втемную выбираем, не понимаем.
И почему другой может за меня быть? Ложь выборная… <…>
Для художника – идея народного представительства, как
142
всякое «отвлечение»… по существу – ненавистна» (258–259).
Здесь мысли Блока неожиданно звучат в унисон с известной
статьей «Великая ложь нашего времени» бывшего обер-прокурора Священного Синода К. П. Победоносцева, посвященной представительной демократии
260
. И, надо сказать, это далеко не единственный случай, когда «консервативное» совпадает с ультрареволюционным. Блоковский ветер, разрывающий
и уносящий в темноту плакат об «учредилке», таким образом,
исполняет заветное желание «художника». А художником в то
же самое время в дневнике он называет Иисуса Христа:
«Иисус –художник» (260). Тем самым связь между ветром
и Христом, Христом и революцией, Христом и большевиками,
разогнавшими «учредилку», Блоку ясна с самого начала.
Если мыслить миропорядок устойчивым и раз и навсегда данным, то «революционное брожение» и «революционное смешение» будут вполне логичными метафорами, описывающими происходящие перемены. Однако для Блока
(как и для всех символистов) миропорядок отнюдь не мыслился устойчивым, символистское миросозерцание с самого начала апокалиптично, катастрофично, дисгармонично.
Четкие границы предметного мира, ясные очертания здесь
отсутствуют, что вообще является одним из главных условий символистской поэтики, совершенным выразителем
которой был Блок. Поэтому «неустойчивость» – это не качество, привнесенное ветром откуда-то извне, а это исходное свойство пространства («под снежком – ледок»). Ветер лишь «снимает покровы», обнажает неуют и неустойчивость земной поверхности. Блок ненавидит «старый
мир», и потому ветер, несущий перемены, снимающий покровы, не может не вызывать у него сильный и обнадеживающий эмоциональный отклик. Он несет весть о приближающемся конце этого старого мира, чему Блок в свое
время даст оценку «хорошо!», и она станет, в свою очередь,
опорной для Маяковского в период написания им одноименной поэмы.
В. Н. Быстров считает, что ветер – символ стихии, врывающейся в обыденную повседневность
261
. В принципе, это
бесспорно, хотя следовало бы оговорить, что «стихия» в данном случае тоже метафора, которую следовало бы раскрыть.
143
Что все-таки врывается в повседневную жизнь? Революция?
История? Время? Л. Долгополов в свое время тонко развел
«революцию» и «стихию»: стихия – более общее, она связана
с историческим процессом. Революция придает стихии законченные формы. Стихия – разрушение, революция –
творчество
262
. А следующее заключение Быстрова относительно ветра выглядит произвольным: образ ураганного ветра – символико-метафорическое выражение фатализма (?)
общенационального и – шире – всемирного масштаба». Ураган – это «водоворот истории»
263
.
Итак, ветер – это все-таки история, но почему она вдруг
«фатальна»? Это не соответствует поэтической историософии
Блока, поскольку «фатализм» исключает какое бы то ни было
творческое начало. Произвольным представляется и такое заключение: «Композиционной основой и образным стержнем
поэмы является ветер, символизирующий у Блока духовную
связь Настоящего и Будущего» – такой несколько неожиданный итог подводит Е. А. Кудинова своему мини-исследованию
природы блоковского ветра
264
. Между тем ранее
265
в ее работе
приводились очень интересные библейские и евангельские
параллели, которые в общем контексте блоковской поэмы
вполне закономерны. Дело в том, что новозаветная символика ветра связывает его со Святым Духом. В «Деяниях апостолов», в частности, перед тем, как ученики Христа получают
огненное крещение (крещение Св. Духом), говорится: «И вне-
запно сделался шум с неба, как бы от несущегося сильного ветра,
и наполнил весь дом, где они находились» (Деян. 2:2). И это от-
нюдь не единственный пример в Священном Писании. Так,
Cуд Божий грядет как Ветер, взметающий прах нечестивых
(Пс 1:4; Ис. 17:13). Согласно Библейской энциклопедии, Ветер может быть выражением Божьего гнева (Ис. XXVII:8), свидетельством творческого могущества Божия (Еккл. XI:4) орудием Св. Духа (Иоанн. III:8)
266
. Опираясь на такое понимание
метафоры ветра, Кудинова полагает, что ветер как образ исторического и метафизического движения знаменует движение
времени и противоположен неподвижности, трактуемой как
неодухотворенность, бездуховность. Таким «застывшим», лишенным движения исследовательница находит образ буржуя
на перекрестке. Она прямо отождествляет неподвижность
144
с «сатанинским» началом: «нет ветра, нет движения, нет Духа
Святого»
267
.
Думается, эти суждения, при некоторой их односторон-
ности, все же близко подходят к блоковскому мирочувствию
и приближают к пониманию замысла поэмы. В частности,
«буржуй» для Блока периода «Двенадцати» – синоним сатаны: «Отойди от меня, Сатана, отойди от меня, буржуа…», –
пишет он в дневнике (269). Так же и отождествление ветра со
Святым Духом, каким бы дерзким оно ни казалось, законно.
Однако при всем огромном объеме исследований данного
вопроса, редко кому удается совместить историософский
текст поэмы с конкретным и точным анализом художественного текста. Вот и Кудинова пишет, что «ветер «уходит», уводя за собой Спасителя и Двенадцать». Это утверждение
обессмысливает все интерпретационные усилия исследовательницы, поскольку Святой Дух, ведущий Христа – положение и теологически, и художественно невозможное.
На самом деле ветер никуда не «уходит». По точному на-
блюдению Е. Эткинда, даже когда это слово прямо не упоминается, ветер «незримо» покровительствует революционерам, является их орудием, что выражается в частности в метафорическом глаголе «раздуем»
268
. Действительно, только
слово «ветер» уходит, но «опции» ветра остаются.
Ветер как образ стихии отнюдь не впервые появляется
в поэме «Двенадцать». Мифологема ветра является одной из
ключевых в чрезвычайно близкой как по времени создания,
так и эстетически лирике М. Волошина, которая впоследствии составит третью книгу его стихов «Неопалимая Купина». В частности, обращает на себя внимание явным параллелизмом с «Двенадцатью» одно из центральных стихотворений Волошина 20-х гг. «Северовосток»:
Расплясались, разгулялись бесы
По России вдоль и поперек.
Рвет и крутит снежные завесы
Выстуженный северовосток.
Ветер обнаженных плоскогорий,
Ветер тундр, полесий и поморий,
Черный ветер ледяных равнин,
Ветер смут, побоищ и погромов,
145
Медных зорь, багровых окоемов,
Красных туч и пламенных годин… (335)
Параллельность двух «ветров» тут достаточно очевидна. Это,
во-первых, сам образ ветра, который у Волошина «рвет и кру-
тит»; у Блока «Крутит подолы, // Прохожих косит, // Рвет,
мнет…» Во-вторых, здесь интересна та же метаморфоза ветра:
начавшись с явно оценочной, заданной пушкинскодостоевским контекстом описанием «бесовской» стихии, ми-
фологема ветра, открыто появляясь в 5-й строке, предельно
расширяет свое значение и усиливается четверной анафорой.
Причем третья анафора содержит еще и дополнительный эпитет «черный», тем самым еще более сближая с блоковским текстом и окончательно переключая «ветер» из «географического»
в символическое и историософское измерение, где изображение
ветра как «части природной стихии» будет «все последователь-
269
нее вбирать в себя стихию историческую»
(Л. А. Трубина).
Любопытно, что цветовая гамма здесь в точности повторяет «Двенадцать»: бело-черно-красный, причем последний
цвет, присутствующий у Блока сначала как плакат, затем как
огни, кровь и в конце как кровавый флаг Христа, у Волошина
сразу усилен четырьмя эпитетами: «медный», «багровый»,
«красный» и «пламенный». Именно таким видится Волошину
(и отчасти Блоку) цвет истории. Если белый у обоих поэтов –
это цвет пространства (или, по крайней мере, видимого пространства: «снежные завесы» «выстуженного» северовостока
и «белый снег»), то черный, переходящий в красный, – это,
по-видимому, цвет времени. «Черный вечер» – строка, открывающаяся и закрывающаяся слогом «чер»: семантика «черного» присутствует в самом слове «веЧЕР». Вечер – это, конечно, время суток, но и время мира, время человеческой истории. Если футуристы спешили объявить об «утре мира», то
символист Блок настаивает на том, что мир переживает свой
вечер. «Черный вечер», как и ветер, – «на всем Божьем свете».
И до рассвета еще очень и очень далеко. Для того чтобы наступил рассвет (заря), черное сначала должно породить огонь
и кровь. Отсюда рифма:
Винтовок черные ремни
Кругом огни, огни, огни… (11)
146
Во второй строфе стихотворения «Северовосток» цвета
практически пропадают и остается лишь образ движения,
а мифологема ветра от страшных и бесчеловечных, «бесовских» коннотаций первой строфы неожиданно раскрывается
как нечто близкое, родное, как друг, встреченный на пути:
Этот ветер был нам верным другом
На распутьях всех лихих дорог:
Сотни лет мы шли навстречу вьюгам
С юга вдаль – на северо-восток.
Войте, вейте, снежные стихии,
Заметая древние гроба:
В этом ветре вся судьба России Страшная безумная судьба… (335)
Итак, этот буйный и страшный «бесовский» ветер здесь
оказывается интимно близок России. Это не сама она (у Волошина, как и у Блока, Россия – всегда женственное начало), но это ее другой: ветер-друг, ветер-сопровождающий –
ветер-судьба России. Судьба же для символистов почти синонимична истории, которая понимается ими (а перед
ними – европейскими романтиками) как осуществление
провиденциальных целей, замысла Творца. Таким образом,
ветер – это время, ветер – это дыхание или дух истории.
Наконец, и у Блока, и у Волошина возникает образ шест-
вия – символических двенадцати у Блока и просто «нас»
у Волошина. Но если блоковское шествие представляет собой скорее загадку, так как неизвестно ни откуда, ни куда
движется отряд «двенадцати», а в довершение этой неизвестности впереди двенадцати в финале поэмы оказывается Христос, что крайне затрудняет какую-либо однозначную интерпретацию происходящего, то у Волошина, напротив, значение движения не требует пояснений: это исторический путь
русского народа, географический вектор которого в самом
деле направлен на северо-восток: «Северо-восточный регион, – пишет историк Ю. А. Лимонов в исследовании
«Владимиро-Суздальская Русь», – неизвестный по сути дела
нашим летописцам до второй половины XII в., менее чем за
270
сто лет превратился в крупнейший центр Руси»
. В. В. Ко-
жинов, комментируя этот факт, пишет: «Этот перенос, это
147
поистине великое переселение, было, без сомнения, чрезвычайно нелегким делом: ведь даже по прямой линии Владимир отстоит от Киева на тысячу километров; к тому же на
водных, речных путях приходилось преодолевать тяжкие волоки, а по дорогам через могучие девственные леса нужно
было не только переезжать, но и в прямом смысле прокладывать путь»
271
. Однако, как всем нам хорошо известно, созданием Владимиро-Суздальской Руси путь на северо-восток
не закончился, а продолжился освоением крайнего севера
и Дальнего Востока и не останавливался, продолжался
и в Московский, и в Петербургский, и в Советский периоды – вплоть до последнего кризиса в конце ХХ столетия. Так
что маршрут указан Волошиным абсолютно точно.
Ряд параллелей и даже буквальных текстуальных совпадений позволяют нам предположить, что «Северовосток»,
«Россия» и ряд стихотворений и поэм Волошина 1918–24 гг.
находятся в сложном поэтическо-историософском диалоге
с поэмой «Двенадцать», в ходе которого уточняется, дополняется и проясняется загадочный мистический сюжет блоковской поэмы. Блоковский и волошинский ветры – это
один и тот же ветер, обозначающий на языке поэзии символистов силу и дух истории.
Г. П. Опарин в своей диссертации, посвященной историософии Волошина, также отмечая связь волошинского
ветра с ветром «Двенадцати», утверждает относительно этой
же метафоры, что северо-восточный ветер, норд-ост является символом России вообще: «Ветер этот – образное выражение неизменности России, ее судьбы и национального
характера»
272
.
Таким образом, мифологема ветра способна совмещать
прямо противоположные значения «смешения, зыбкости»
(Есаулов) и «неизменности» (Опарин). Далее в своей работе исследователь утверждает, что «ветер преисподней»
становится у Волошина символом чистилища (? – И. Б.),
несущим страдания Руси, дабы она их вынесла и возродилась в новом качестве
273
. Разумеется, отвергая саму терми-
нологию как отсутствующую категорию символистской
историософии (при всех католических влияниях на последнюю), нельзя не заметить, что ни Волошин, ни Блок нигде
148
не пишут и не говорят о Чистилище – ни в связи с революцией, ни вне этой связи.
О «Чистилище» зато пишет в своем очерке о Блоке из-
вестный писатель-эмигрант Б. Зайцев. В контексте выше
изложенного его отклик на поэму «Двенадцать» выглядит
почти курьезным. Свой мемуарный очерк, озаглавленный
весьма оценочно и претенциозно «Побежденный», Зайцев
из уютного французского далека, на Пасху 1925 г., обращается к уже мертвому поэту, как к живому: «Быть может, это
странно, и ненужно: кажется, показать бы вам вот этот
светлый Божий мир (курсив мой – И. Б.). Дать бы глазам
вашим, замученным туманами, болотами, снегами, войнами
и бойнями, – взглянуть в голубоватые дали Прованса, светом
и благоуханием смолистым вам омыть бы душу, как омыл лицо
росой Чистилища при выходе из Ада Данте <…> Вы бы дыша-
ли Истиной, она бы оживила вас»
274
.
В контексте «Двенадцати» и «Северовостока» это пригла-
шение в уютный западный буржуазный мир, который у Зайцева именован «Божьим» и «Чистилищем», а своими «светом
и благоуханием» прямо соотнесен с раем, по сравнению с которым Россия – Ад, звучит если не как прямое издевательство (на это, конечно, Б. Зайцев не был способен), но как
некий вызов, во всяком случае, как полное непонимание
Блока и его трагического творчества. Зайцев зовет на юго-
запад, обозначая это направление как путь к воскресению
(«Истина оживила бы вас»). Между тем Блок («Скифы»)
и Волошин («Северовосток») указывают в прямо противоположную сторону и именно в той стороне ищут воскресения
России.
Отметим, кстати, как различаются представления о Чис-
тилище у писателя-эмигранта и современного исследователя:
в одном случае Чистилище – это европейский покой и уют,
«смолистое благоухание», в другом – нечто прямо противоположное – «ледяной ветер» или даже «ветер преисподней»!
Так или иначе, но именно между этими географическими,
геополитическими и метафизическими векторами разорвался в 1918–1920 гг. единый Русский мир, и действительно пропасть разделила тех, кто предпочел буржуазный рай и бегство
в «голубоватые дали Прованса», и тех, кто предпочел разде-
149
лить с Родиной ее трагедию, унижение, позор, кто остался
верен судьбе России и ее снежному, ветреному, метельному
пути, поскольку лишь на этом пути, как считали Волошин
и Блок, возможно будущее воскресение:
Есть дух Истории – безликий и глухой,
Что действует помимо нашей воли,
Что направлял топор и мысль Петра,
Что вынудил мужицкую Россию
За три столетья сделать перегон
От берегов Ливонских до Аляски.
И тот же дух ведет большевиков
Исконными народными путями… (377)
Вера в «дух истории», выразившийся у Блока и Волошина
метафорой ветра, объединяла творчество двух поэтов-
символистов.
3.7. Семантика сюжетной композиции
поэмы «Двенадцать»
Сюжет и фабула поэмы «Двенадцать» не часто приковывают внимание исследователей. Исключение – работа
Л. К. Долгополова, где он четко описывает эту фабулу, называя ее «романтической». По Долгополову, эта фабула
включает три основных компонента: «появление Двенадцати, эпизод погони, во время которого и была убита героиня
поэмы, и, наконец, появление в заключительной строфе
Иисуса Христа…»
сюжетики «Двенадцати» представляется наблюдение
Л. А. Трубиной о том, что сюжетную основу произведения
составляет мотив движения
Событие поэмы разворачивается одновременно в двух
планах: плане конкретно-историческом и плане мистикосимволическом и метаисторическом – ни один из этих планов не имеет преимущества перед другим, их соединение,
скрещение происходит в финале поэмы.
Фактически перед нами две скрещивающиеся линии. Первая и основная – шествие Двенадцати мимо символических
275
Кроме того, ценным в плане понимания
276
.
150
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]