Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Русская литература XIX-XX веков. Историософский текст. Монография
.pdf
фигур старого мира, возглавляемое в финале Иисусом Христом. Ее можно обозначить как «историческую» или «эпичес-
кую». Вторая, пересекающаяся с ней, – едущая на санях пара,
своего рода «процессия», «свадебный кортеж». Эта линия,
в свою очередь, может быть обозначена как «любовная» или
«лирическая». Пересечение двух сюжетных линий – шествия
и «свадебной» процессии – приводит к столкновению и катастрофе, прерыванию одной из них. Однако этот обрыв не
отменяет важности второй линии, которую нельзя недооценивать в плане художественного целого. Есть даже исследователи, полагающие, что любовная коллизия, недооцененная
блоковедами, является «ключом» к разгадке поэмы, в центре
которой покаяние и «духовное преображение» невольного
убийцы Петрухи именем Спаса
277
. При всей оригинальности
такой трактовки, думается, все же она содержит искажение
авторской оптики.
Но очевидно, что и первая, и вторая сюжетные линии
имеют свои символические планы. Прежде чем подходить
к очень сложному образу Христа в поэме, необходимо точно
выяснить два вопроса: о смысле шествия Двенадцати
и о смысле пересечения этого шествия с парой на санях, которое завершается смертью героини – Катьки.
Смысл основного шествия определяется как его характером, так и направлением, целью. Поэтому методологически
правы исследователи, задающиеся вопросом: куда идут двенадцать?
278
Другой вопрос, что ответ здесь содержится не
столько внутри текста, сколько выясняется посредством анализа характера шествия.
Символика (в терминологии автора – метафора) шествия подробнейшим образом была исследована в книге
О. М. Фрейденберг «Поэтика сюжета и жанра». Шествие
убедительно толкуется исследовательницей в связи с семантикой победы: «Шествие» как метафора солнечного
хода означает то же самое, что и «победа»; двигаться по
небу солнце может только после схватки с ночным мраком. Победа – это смерть, ставшая жизнью, это акт жизни
вослед акту смерти. Победитель тот, кто остается жить. Самая жизнь означает солнце, небо, а смерть – преисподнюю, мрак»
279
.
151
Фактически здесь Фрейденберг, отнюдь не имея в виду
блоковской поэмы, расшифровывает именно ее, давая структурное описание шествия. Совершенно очевидно, что для
прояснения смысловых аспектов «Двенадцати» имеет огромное значение «схватка с ночным мраком». Возможно, это
и есть вообще «глобальный» смысл поэмы. Тогда надо лишь
понять, что делают сами Двенадцать – разгоняют мрак или,
наоборот, сгущают его. И тут мнения, конечно, разделятся,
поскольку это вопрос уже идеологический, историософский.
Несомненно, важно и указание Фрейденберг на то, что победителем является тот, кто остается жить.
Анализ символики шествия присутствует и в других многочисленных работах по мифопоэтике, этнографии, религиоведению
280
. Нам здесь чрезвычайно важно установить эту
связь между «революцьонным шагом», становящимся «державным» у красногвардейцев, и победным шествием. Главная особенность «революцьонного» и «державного» шага
в том, что в нем закрепляется победа. Победное шествие Двенадцати противопоставлено нетвердому шагу сатирических
(или балаганных) фигур старого мира. Они скользят, спотыкаются, пропадают во тьме (но все же пес-буржуй в конце
замыкает шествие).
Трактовка А. Эткинда относительно «кастрированных ре-
волюцией» красногвардейцев не более чем остроумна
281
. Да,
революция несет в себе новые значения тела, новую стать,
но это стать именно победная, а победа скорее достигается
над врагами, над мраком. Переносить категории «врага»
и «мрака» исключительно в половую сферу и трактовать победу как победу над собственным телом, как «самооскопление» было бы крайним сужением темы, предвзятым и односторонним. Эткинд в двух своих книгах словно стремится
навязать Русской революции узко-сектантский «скопческий»
характер.
Итак, смысл шествия, который присущ любому шествию
как таковому, это – победа. Притом это обязательно победа
света – над мраком, жизни, воскресения – над смертью.
Шествие – древнейший архаический ритуал, знаменующий
именно эту семантику. Эта семантика присуща всем видам
шествия, как религиозным (в России это, прежде всего,
152
крестные ходы), так и секулярным (демонстрация, военный
парад, наступление строем, карнавальное шествие). И то что
Двенадцать движутся именно в таком направлении, Блоком
подчеркнуто: финал поэмы есть несомненная победа белого
над черным, светлого над темным, с резкого контраста которых, как мы помним, начинается поэма. Последняя строфа не содержит ни одного слова, связанного с семантикой
«темного», зато цвето-световая семантика «светлого» представлена целой россыпью эпитетов и метафор: «вьюга», «над-
вьюжный», «снежный», «жемчужный», «белый»:
...Так идут державным шагом,
Позади – голодный пес,
Впереди – с кровавым флагом,
И за вьюгой невидим,
И от пули невредим,
Нежной поступью надвьюжной,
Снежной россыпью жемчужной,
В белом венчике из роз Впереди – Исус Христос (19–20).
Светлые (снежные и жемчужные) ризы Христа, а также
белые розы, распустившиеся на терновом венце
282
, несомненно, указывают на семантику победы над смертью, семантику весны и воскресения. Так что, вне зависимости от оценки самих Двенадцати или революции как таковой, приходится признать, что отряд движется в полном соответствии
с логикой архаического шествия: к победе над мраком, смертью, то есть к воскресению. Это совершенно объективный
смысл поэмы, который, что чрезвычайно важно, сложился
вопреки авторской воле
283
.
Вторая сюжетная линия также имеет глубокий архаический пласт. Фактически это свадебная процессия. Несмотря
на беспросветность ночи («черный вечер») и глобальный характер вселенской пурги, все же в этой лирической любовной линии латентно присутствует семантика весны и тема
невесты. Собственно, сама невеста – это весенняя тема. Сюжет с Катькой – сюжет свадьбы, карнавальной свадьбы, которая оборачивается похоронами и поминками. Брачная
процессия буквально оборачивается погребальной, что соот-
153
носится с народным, фольклорным началом поэмы: ведь
свадебный и погребальный обряды имеют общие мотивы
и местами даже идентичны
284
. К числу отчетливо свадебнопогребальных мотивов следует отнести сани, метель, снег.
Катька погребается снегом («Лежи ты, падаль, на снегу»).
Снег имеет семантику савана, но и свадебного покрывала.
Здесь существенен пушкинский контекст («Бесы», «Метель»). В народной традиции вьюга – это «ведьмина свадьба».
Особенностью данной свадьбы является то, что Катька всем
известна, она как бы «общая» невеста:
С юнкерьем гулять ходила,
С солдатьем теперь пошла (13).
Две пересекающиеся сюжетные линии, в результате чего
одна прерывается, говорят о том, что они являлись «конкурирующими», оспаривали друг у друга семантику спасения,
присущую как свадьбе, так и шествию. Если в первом случае
это как бы «личное» спасение (потому и подчеркиваются индивидуальные черты Катьки и Ваньки), то во втором речь
идет об «общем», «коллективном» спасении, которое выражается Двенадцатью. «Личное» в деле революции как строительстве нового мира должно уступить место «общему», женское – мужскому. В этом смысл столкновения двух шествий.
Историософский инвариант отряда двенадцати – «скифы», о чем будет подробнее сказано ниже. Катька – это
«мертвая царевна», воскресающая во Христе. Ложные «женихи» ее – Петруха и Ванька – губят ее. Истинный ее жених – Сам Христос, несущий в том числе и преображенную
частицу Катьки: у нее «зубки блещут жемчугом», Он движется «россыпью жемчужной». Жемчуг – отчетливо русское
в Катьке и блоковском Христе. Это самое драгоценное в России – символ русской красы.
Таким образом, «Двенадцать» – это, конечно, не церковь,
не апостолы (несмотря на то что возглавляются Христом), но
скорее мужской воинский союз, воплощение архетипа «семи
богатырей». Именно с таким типом коллективного целого
Блок, по-видимому, связывал успех революции и спасение
России, удивляясь, что увидел во главе такого союза «женственного» Христа.
154
Свадьба блоковская имеет отчетливые пародийные, сни-
женные, карнавальные мотивы и заканчивается смертью «невесты». Это ложная, несостоявшаяся весна. Здесь, конечно,
мы имеем дело с наиболее личной лирической темой для
Блока. Оплакивая вместе с героем поэмы Катьку, он оплакивает и свою «несостоявшуюся» любовь, свой распавшийся
мистический брак.
Для Блока совершенно ясно, что поскольку такой брак не
удался и более невозможен, то смерть, жертва необходима
в деле строительства нового мира. Спасение России и мира
достигается не через брак, а через жертву. Старая Россия как
старый мир должна быть принесена в жертву – это императив
русской общественной мысли, начиная с Чаадаева (см. гл. 1).
Итак, мифопоэтический и контекстный анализ «Двенад-
цати» и блоковской лирики показывают, что смысл сюжета
поэмы заключается в мистическом переходе двенадцати от
старого мира к новому, от черного к светлому, от зимы к весне. Новый мир обозначен образом Исуса Христа, возглавляющим шествие-переход. Этот переход совершается двенадцатью бессознательно: думая, что преследуют «врага»,
они на самом деле ведомы Христом. Он выводит их из заколдованного круга – замкнутого мира, состояние которого
обозначено как «ночь» (ср.: Ночь, улица, фонарь, аптека…).
«Историософская рефлексия А. Блока, – отмечает Л. А. Трубина, – неотделима от поисков выхода из замкнутого круга
и обращения в этой связи к теме о России»
285
. В самом шествии (даже при отсутствии ясной цели), таким образом, заложена семантика спасения, семантика победы над смертью.
Но спасителями являются не двенадцать. Спаситель –
Христос. К нему как к Спасителю обращены молитвы красногвардейцев: о победе революции («Господи, благослови!»),
заупокойная о Катьке («Упокой, Господи, душу рабы твоея»)
и собственно о спасении в ненастье – на этом сложном историческом перепутье («О пурга какая, Спасе…»). Христос появляется в ответ на последний призыв невольного убийцы.
До своего появления Он присутствует незримо в образе ветра, который является метафорическим обозначением духа
времени, истории. Образ Христа имеет общее с образом
жертвы – Катьки (жемчуг и кровь). Исус Христос (написание
155
имени подчеркнуто русское) и Катька – символическое вы-
ражение блоковской России (смерть, ставшая жизнью). Рос-
сия, сошедшая со своих истинных путей, изменившая своему
призванию, приносится в жертву, чтобы воскреснуть уси-
лиями двенадцати (хотя и вопреки их представлениям
и стремлениям) во Христе.
Вот полное и точное описание сюжетной семантики поэ-
мы Блока «Двенадцать».
3.8. Генеалогия образа Исуса Христа
в поэме «Двенадцать»
Мы вполне отдаем себе отчет в том, что не первыми и,
вероятно, не последними беремся за это неблагодарное
дело – интерпретацию образной символики и сюжетной метафорики поэмы Блока «Двенадцать». Но мы сознательно
идем на это, поскольку, во-первых, не можем обойти «Двенадцать» как своего рода узел поэтической историософии сим-
волизма и поскольку, во-вторых, основываем свою интерпретацию на соединении мифопоэтического и историософского анализа текста, и та трактовка образа Христа во главе
красногвардейцев, которую мы предложим в настоящей работе, еще не встречалась в работах, посвященных Блоку. На
наш взгляд, относительные неудачи в интерпретации этой
поэмы происходили от того, что мифопоэтический и историософский анализ практически не совмещались. Кроме
того, целостного рассмотрения поэтическая историософия
Блока еще нигде не получила, несмотря на обширную литературу, посвященную ее отдельным моментам.
«Немного найдется в русской литературе произведений,
которые вызывали бы на протяжении десятилетий столь полярные трактовки, как «Двенадцать», – справедливо отмечает Ляхова
в текст», – призывает исследовательница, и это, без сомнения, здравый подход. Но далее Ляхова, опираясь на концепцию Рощиной, определяет модус художественности «Двенадцати» как иронический. Это, на наш взгляд, грубое упрощение. Уже давно блоковедами вроде бы установлено, что ткань
286
. «Отрешимся от всех коннотаций и вчитаемся
156
«Двенадцати» – полифоническая, то есть это сложная музыка, включающая в себя, без сомнения, множество разных
модусов, разных голосов. Здесь же исследовательница вместо
продекларированного «вчитаемся в текст» сразу обрекает
себя на рабство чисто теоретически выявленного «иронического модуса». Поэтому у нее все карнавальны, включая автора, ставшего героем собственной поэмы, и ничему нельзя
всерьез верить: если Блок пишет «державный» шаг – это ирония, поскольку, мол, налицо «расхождение между высокой
лозунговой революционной заданностью и низкой данностью ее исполнителей», комическая сниженность реальных действий двенадцати по сравнению с патетичностью их
целей». Задавшись, действительно, самым важным вопросом: «Каков путь двенадцати? Куда он ведет?», исследовательница, находясь в плену «иронического модуса», приходит к воистину комическим выводам: «в переулочки глухие
да в сугробы пуховые». Происходит, по мнению Ляховой,
очевидное сужение широты пути до тупика. Не замечая комизма собственного вывода, исследовательница продолжает
«расследование», и дальше уже оказывается, что красный
флаг и враг – плод больного воображения Двенадцати, поскольку претендующим на державную роль якобы необходим
«образ врага». И Христос тоже лишь «кажется». Его появление впереди отряда и державный шаг – это всего лишь субъективное восприятие лирического героя
287
. Незавидный,
прямо сказать, результат получает исследовательница. Развивая ее «концепцию», можно дойти и до того, что и сама
поэма Блока только «померещилась» Ляховой, и ей лишь
«кажется», что она анализировала ее текст. Перед нами далеко не единичный случай, когда литературовед, приступая во
всеоружии к анализу текста «Двенадцати», в итоге остается
ни с чем.
Вот уже почти столетие не умолкают споры вокруг «загадочного финала» поэмы «Двенадцать». Поле исследовано
вдоль и поперек, и все равно главный вопрос – о связи Христа и красногвардейцев, то есть Христа и Революции – не
разрешен. Нам кажется, это происходит оттого, что идеологические пристрастия здесь неизмеримо сильнее всех прочих. Все, строго говоря, упирается в вопрос: каким образом
157
Исус Христос мог быть «с красногвардейцами»? Если всем
известна борьба большевиков с религией, вскрытие мощей,
осквернение и разрушение храмов и т. д. и т. п., Христос не
может быть с большевиками – это, казалось бы, столь эле-
ментарная, столь очевидная всем истина, что будущие эмиг-
ранты поспешили «поправить» Блока: он увидел не Христа,
он увидел его антипода – Антихриста. Антихрист во главе
отряда разбойников-большевиков – это уже «понятно»:
именно так смотрели на дело И. Бунин, Б. Зайцев, С. Булга-
ков, И. Ильин, Аскольдов, К. Мочульский и многие, многие
другие, кто бежал от большевицкого антихристианского зла
в «голубые дали Прованса». Советская Россия – зло, анти-
христ, с которым надо бороться – вот главный импульс белой
эмиграции, сошедший к концу ХХ столетия практически на
нет. «В силу того, что многие в приходе к власти большеви-
ков видели торжество сил мрака, служителями которого счи-
тали красногвардейцев,.. Спасителя ждали как защитника от
этих безбожников. Блок же, поместив своего Христа во главе
отряда красногвардейцев, обманул ожидания», – замечает
Е. В. Иванова
288
.
Но все же насколько глубоки упреки Блоку в антихристианстве? Они начинаются сразу, с первого же отклика Сергея Булгакова (еще не священника): «Насколько простирается ясновидение вещего поэта?» задается вопросом критик. И отвечает: «Блок видел обезьяну, самозванца,
отличающегося одной буквой имени». Позже о. Сергий
Булгаков напишет о «поэтически одаренном, но мистически беспомощном и религиозно темном Блоке»
289
. В. Амфитеатров: «Блок Зверя назвал именем Христовым» (чувствуется влияние риторики Мережковского, который и Царя,
помазанника Божьего, называл, как мы помним, Зверем
с большой буквы…). С. Соловьев (когда-то «друг»): «Блок –
певец современного сатанизма».
Наконец, обстоятельный разбор блоковской поэзии делает свящ. Павел Флоренский. Он полагает, что мистика
Блока подлинна, но – по терминологии православия – это
иногда «прелесть», иногда же явные бесовидения. Видения
его подлинны, но это видения от скудости, а не от полно-
290
ты
. Е. Иванова отмечает в связи с этим: Флоренский «не
158
рассматривает поэта как сознательного проповедника кощунственных ценностей… Профетический характер блоковского творчества, основанный на мистическом восприятии
мира, делал Блока в глазах Флоренского идеальным выразителем всей той культуры, плотью от плоти которой он является». «Флоренский приходил к выводу, что эта мистика
укоренена в глубинах сатанинских. Блок для него – не
умышленный творец кощунственных слов, он укреплен
в этих глубинах всем складом питающей его культуры»
291
.
Но в конце концов современники, наверное, имеют право
на близорукость, а такие авторы, как священник Павел Флоренский, – и на суждения о духовной природе блоковского
творчества. Но кто мог бы предположить, что в конце
ХХ столетия в бывшей советской России народится новая
волна «православных» исследователей, которые произнесут
новый приговор над поэтом с позиций только что усвоенной
неофитской религиозности? И вот уже тоном знатоков и глубоко укорененных в традиции адептов выносятся суровые
заключения о том, что в поэме «Двенадцать», дескать, «не
евангельский Христос», и что будто бы «представить Блока
поэтом христианской ориентации – труд не только неблагодарный, но и способный увести нас от адекватного понимания его творческих исканий», и что как будто бы «ничего
христианского (да: кроме Самого Христа! – И. Б.) обнаружить здесь не удается, более того, колористическая «тьма»
поэмы противоположна (и противопоставлена) «свету» Евангелия»
292
.
Конечно, Христос у Блока не евангельский. Но и в Новом
Завете есть не только евангельский Христос, но и Христос апокалипсиса. Только такого Христа можем увидеть мы, наследники 2000-летней христианской цивилизации. Евангелие
(в своем историко-событийном аспекте) отделено от нас двумя
тысячелетиями христианства. Впрочем, не стоит забывать
и о том, что и евангельского Христа как в жизни, так и на кресте, окружали мытари, блудницы и разбойники, ничем не лучше
блоковских красногвардейцев с черными ремнями, на спину
которых надо бы «бубновый туз». И это вменяли Ему в вину.
На различия евангельского и апокалиптического Христа
указывал еще В. В. Розанов. И у нас есть основания считать,
159
что розановское понимание Христа и христианства было самым внимательным образом изучено и использовано автором поэмы «Двенадцать».
Как всегда, в случае с разоблачениями поэта, не обходится без курьезов. Сарычев пишет, что Другой скорее – антихрист, нежели Святой Дух. В самом по себе этом утверждении нет ничего нового, автор просто присоединяется к традиции, заложенной С. Булгаковым. Однако ему хотелось бы
прочнее обосновать это положение, и он утверждает, что на
тайном иератическом языке символистов слово «Другой»
с большой буквы означает антихриста. В доказательство приводится ссылка на текст Белого 1908 г. Realiora, где он упрекает Вяч. Иванова за то, что тот мечется между Идолом (Дионисом) и Богом, по мере надобности принося жертвы и Тому,
и Другому. Сарычев полагает, что поскольку в дореволюционном издании слово «другой» было напечатано с большой
буквы, то это относилось к Идолу-Дионису (то есть антихристу, по Ницше). Здесь семантика слова «Другой» идентична блоковской, делает вывод исследователь, хотя совершенно очевидно, что даже без выстраивания таких сложных ассоциативных цепочек по нормам русского языка слово
Другой относилось ко второму члену однородных дополнений, то есть собственно к Богу, потому и писалось с большой
буквы! И почему, кстати, Андрей Белый вдруг стал критерием определения христианства – антихристианства? И почему
автор апеллирует к статье 1908 г., когда в 1918 г. Белый пишет
фактически «парную» к блоковской поэму «Христос воскрес» – поэму о воскресении Христа в революционной России, а вовсе не о «Другом»!
Эти вопросы можно множить. А разгадка у всего одна: автору непременно надо доказать, что блоковский Христос –
не Христос. А причина все та же – Христа не могло быть
с большевиками. Это не укладывается в голове исследователя.
Зато в сознании Блока это было ясно как день: «Если бы
в России существовало действительное духовенство, а не
только сословие нравственно тупых людей духовного звания,
оно давно бы «учло» то обстоятельство, что «Христос с красногвардейцами». Едва ли можно оспорить эту истину, простую для людей, читавших Евангелие и думавших о нем.
160
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]