Добавил:
ivanov666
Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз:
Предмет:
Файл:Мир, полный демонов наука – как свеча во тьме
.pdf
Максвелл и ботаны ˙ 481
тической пользы нет. Коллайдер мог бы способствовать поискам чего-то с довольно-таки пугающим названием «теории
всего». В этой теории задействованы кварки, шарм, аромат,
звук, цвет — физики разнежились? Конгрессмены, с которыми мне довелось беседовать, выражались и похлеще: разгулялись ботаны. Не слишком любезное обозначение науки, служащей любознательности. Никто из тех, кто должен был отрядить
на эту затею деньги, не знал, что такое бозон Хиггса. Я читал
обращения в защиту SSC — нет, неплохие, только нигде не объясняется, зачем все это нужно, не объясняется на уровне,
доступном умным скептикам, которые не изучали физику. Раз
уж физики решились просить $10–15 млрд на прибор, от которого не видать практической пользы, то пусть хотя бы подкрепят свои требования яркими иллюстрациями, образами,
а еще вернее — внятными словами. Думаю, что провал данного проекта в первую очередь был связан именно с такого рода
ошибкой, а финансовые просчеты, урезание бюджета, неумение вести интригу — это все вторично.
Утверждается рыночный подход к знаниям: пусть-ка научные учреждения безо всякой государственной поддержки
состязаются со всеми другими претендентами, какие имеются
в социуме. Но те первопроходцы, имена которых я перечислял,
едва ли совершили бы свои великие открытия, если бы правительство отказало им в поддержке и обрекло на конкуренцию
в условиях тогдашнего рынка. К тому же и стоимость фундаментальных исследований со времен Максвелла существенно
возросла — и расходы на теоретическую часть, и в особенности на эксперименты.
Да в состоянии ли свободный рынок финансировать фундаментальные исследования? В фармацевтике сегодня хватает фондов лишь на 10% достойных предложений. Шарлатанам достается больше средств, чем уходит на все медицинские
исследования вместе взятые. И что будет, если государство
откажется от финансирования?
Фундаментальное исследование заведомо отличается тем,
что применить его результаты удастся лишь в отдаленном буду-
482 ˙ Мир, полный демонов
щем — спустя десятилетия, а то и века. И заранее предсказать,
от какого исследования будет большая выгода, а от какого нет,
невозможно. Если уж ученые этого определить не могут, чего
требовать от политиков и промышленников? Поскольку интерес свободного рынка преимущественно сосредоточен на сиюминутной выгоде — а в США это безусловно так, и исследования за счет корпораций неуклонно идут на убыль, —
то предложение отправляться на рынок равносильно отказу
от фундаментальной науки.
Выгадать на фундаментальной науке — науке во имя любознательности — все равно что съесть семенной фонд. Да, ближайшая зима будет сытной, но что же мы будем сеять весной?
Как мы и наши дети продержимся следующей зимой и все будущие зимы?
Конечно, и у нашей страны, и у всего человечества имеются неотложные проблемы. Но если сократить фундаментальные исследования — от этого проблемы легче не станут. Ученые не составляют значительную часть электората и напористого лобби не имеют, однако большую часть работы они
выполняют в общих интересах. Отречься от фундаментальной
науки — значит проявить недостаток мужества, недостаток
воображения и той особой интуиции, шестого чувства, которым мы еще не научились толком распоряжаться. Инопланетяне — если они тут поблизости — удивятся нашему решению
не заглядывать в будущее.
Никто не спорит: без начального и полного образования,
здравоохранения, охраны труда, обороны, защиты окружающей среды, пенсий по возрасту, сбалансированного бюджета
нам тоже не выжить. Но мы — страна не из бедных. Неужели нам не по карману собственные Максвеллы? Неужели —
это всего лишь один символический пример — мы израсходуем семенной фонд, откажемся ради одного лишнего бомбардировщика в год от возможности услышать звезды?
Глава 24
НАУКА
И ВЕДОВСТВО
Ubi dubium ibi libertas**.
Латинская поговорка
*
* В соавторстве с Энн Друйян. Следующие две главы гораздо более политизированы, чем все остальные в этой книге. Я вовсе не хочу сказать, будто любовь
к науке и скептическому методу непременно должны привести к тем политическим и социальным выводам, которые делаю я. Хотя скептическое мышление
и политикам бы весьма пригодилось, политика все же не наука.
** Где сомнение, там свобода (лат.).
семирная ярмарка 1939 г. в Нью-Йорке — та, что поразила меня, ребенка из непросвещенного Бруклина, — сули-
В
ла, что завтра наступит, и даже беглого взгляда хватило бы,
чтобы увериться: этот мир будет лучше нынешнего, образца
1939 г. Конечно, главного я тогда не понимал: люди нуждались
в подобном утешении накануне самой беспощадной и разрушительной войны за всю историю человечества. Я видел обещание: я расту и вхожу в будущее. Это чистенькое, сверкающее
будущее, которое обещала мне ярмарка, было таким привлекательным и полным надежд! И наука оказалась тем средством,
которое помогало будущему осуществиться.
Но ярмарка могла бы дать мне гораздо больше, сложись
обстоятельства по-другому. За кулисами шла жесточайшая
борьба, и верх одержал Грувер Вален, председатель и ведущий
этой ярмарки, прежде — руководитель компании, затем шеф
нью-йоркской полиции как раз в те времена, когда полицейское насилие разгулялось, как никогда прежде, а еще Вален был
новатором в области пиара. Это он решил, что ярмарка должна быть коммерческой, индустриальной, ориентированной
на потребителя, и убедил Сталина и Муссолини воздвигнуть
роскошные национальные павильоны (а потом жаловался,
что приходилось то и дело вскидывать руку в фашистском приветствии). Уровень экспонатов, по отзыву одного из устроителей, вполне соответствовал уровню развития двенадцатилетнего ребенка.
Но, как повествует историк Питер Кузник из Американского
университета, группа выдающихся ученых, в том числе Гарольд
Ури и Альберт Эйнштейн, хотели представить науку ради
науки, а не как производителя полезных гаджетов — показать
путь мысли, а не только ее продукцию. Эти ученые считали,
что широкое распространение знания о науке послужит про-
486 ˙ Мир, полный демонов
тивоядием от ханжества и суеверия. Как сформулировал популяризатор Уотсон Дэвис, «путь науки — это путь демократии».
Один из этой группы даже утверждал, что когда общество научится ценить науку, наступит «окончательная победа над глупостью» — задача достойная, но едва ли достижимая.
Но в итоге ни протесты ученых, ни воззвания к высшим
принципам не помогли: на ярмарке почти не была представлена подлинная наука. Однако даже то немногое, что удалось
увидеть, повлияло на меня и изменило мою судьбу. И все же
господствовал подход корпоративный, потребительский,
ничего существенного не было сказано о науке как о способе
думать, и тем более о науке как гаранте свободного общества.
Прошло полвека, и в последние годы существования Советского Союза мы с Энн Друйян оказались на обеде в Переделкино, подмосковном поселке, где стояли дачи советских бюрократов, отставных генералов и тех немногих интеллигентов,
к которым власть благоволила. Воздух был наэлектризован
обещанием свободы, правом высказывать свое мнение, даже
если правительству оно не по душе. Лучшая пора революции —
пора великих надежд — была в самом расцвете.
Но, несмотря на гласность, уже ощущались сомнения.
В самом ли деле правители допустят критику в собственный адрес?
Будет ли на деле разрешена свобода слова, собраний, прессы, религии? Посильно ли бремя свободы непривычным к нему людям?
Кое-кто из присутствовавших на том обеде десятилетиями
при очевидной безнадежности этого дела боролся за те свободы, которые американцы считают «естественными». Именно
американским опытом и вдохновлялись диссиденты — реальным примером того, как народ, состоящий из множества этносов и культур, вполне может развиваться и процветать в условиях свободы. Более того, некоторые отчаянные антисоветчики
осмеливались даже утверждать, что свобода и была источником процветания, что в эпоху высоких технологий и быстрых
перемен свобода и богатства идут рука об руку и что наука
Наука и ведовство ˙ 487
и демократия весьма близки — и своей открытостью, и готовностью все поверять опытом.
За столом, как это принято в тех местах, прозвучало множество тостов. Более всего мне запомнились слова знаменитого
советского писателя. Он встал, поднял свой бокал, и, глядя нам
в глаза, произнес:
— За американцев. У них есть свобода, — сделал паузу
и добавил: — И они умеют ее беречь.
Умеем ли?
Чернила еще не просохли на Билле о правах, а политики уже
сумели его извратить, спекулируя на страхе и истерии патриотизма. В 1798 г. правящая Федералистская партия принялась
нажимать на кнопки национальных и культурных предрассудков. Используя трения между Францией и США, раздувая страхи, что французские и ирландские эмигранты станут «неправильными» американцами, федералисты приняли ряд законов,
получивших название «Законы об иностранцах и подстрекательствах к мятежу».
Один из этих законов увеличивал пятилетний ценз для получения гражданства до 14 лет. (Граждане ирландского и французского происхождения в основном голосовали за оппозицию — демократическо-республиканскую партию Томаса
Джефферсона.) Эти законы наделяли президента Джона Адамса правом депортировать «подозрительных» на его взгляд иностранцев. Как заметил один из членов конгресса, появилось
новое преступление — «нервировать президента». Джефферсон был уверен, что Законы об иностранцах были приняты
главным образом для того, чтобы изгнать Константина Волнэ*,
французского историка и философа; Пьера Дюпона Немура,
* Вот типичный отрывок из книги Волнэ «Руины» (1791): «Вы спорите, ссоритесь, сражаетесь из-за неопределенности, в которой сами же сомневаетесь.
О люди! Разве это не безумие?.. Нужно выявить различие между тем, что поддается проверке, и тем, что проверке не поддается, и непроницаемым барьером
отделить мир фантастических существ от мира реального — иными словами, богословские и религиозные воззрения никак не должны влиять на гражданские».
488 ˙ Мир, полный демонов
родоначальника знаменитого семейства химиков, и Джозефа Пристли, британского ученого, открывшего кислород, —
Джеймса Максвелла того поколения. Джефферсон же полагал,
что именно в таких людях нуждается Америка.
Закон о мятежах запрещал публиковать «ложную или злоумышленную» критику правительства или поощрять оппозицию к каким-либо действиям. Десятки людей были арестованы, десять осуждены, многих страх или цензура вынудили замолчать. По словам Джефферсона, этот закон пытался
«уничтожить всякую политическую оппозицию, объявив критику федералистских чиновников или их политики преступлением».
Как только Джефферсон в 1801 г. был избран президентом,
в первые же недели он объявил амнистию жертвам этих законов, ибо, сказал он, законы эти столь же противоречат духу
американских свобод, как если бы конгресс велел всем пасть
наземь и поклоняться золотому тельцу. К 1802 г. все законы
об иностранцах и мятежах сделались недействительными.
Два столетия спустя трудно реконструировать то помрачение, при котором французы и «дикие» ирландцы казались столь
серьезной угрозой, что наши предки в борьбе с ними готовы
были пожертвовать драгоценнейшими из своих свобод. В консервативных кругах похвалы французской и ирландской культуре, требование равных прав для представителей этих народов именовались пустыми сантиментами — нереалистичной
политкорректностью, сказали бы мы сейчас. Но так оно всегда
бывает — задним числом мы видим глупости наших предшественников, но к тому времени в нас успевает впиться когтями
очередная истерия.
Те, кто ищет власти любым путем, стараются отыскать
какой-то изъян в социуме, широко распространенный страх,
на гребне которого они могли бы въехать в правительственную резиденцию. Это могут быть этнические различия, как в ту
пору, большее или меньшее количество меланина в коже,
или различия в философии и религии, или же страхи, связанные с наркоманией, насилием, экономическим кризисом, обя-
Наука и ведовство ˙ 489
зательной школьной молитвой либо осквернением флага (т. е.
буквально лишением этого символа святости).
Любая проблема проще всего решается небольшой поправкой к Биллю о правах, урезанием каких-либо свобод. Скажем, в 1942 г. Билль о правах гарантировал свободу американцам японского происхождения, но их все равно отправили в конц лагерь — война как-никак. Конституция запрещает
арест и обыск без ордера, но мы ведем войну против наркотиков, насилие выходит из-под контроля. Конечно же, у нас свобода слова, но мы же не хотим, чтобы иностранные авторы сеяли чуждую нам идеологию? Отговорки из года в год меняются,
но итог все тот же: попытки сконцентрировать больше власти
в руках немногих и подавить разногласия, хотя исторический
опыт однозначно указывает на опасность такого пути.
Если мы не знаем, на что мы способны, то не сможем принять
меры и защититься от самих себя. Когда мы обсуждали похищения инопланетянами, я уже приводил в пример средневековые процессы ведьм — надеюсь, читатель извинит меня, если
я снова вспомню об этих процессах уже в политическом контексте. Эта история могла бы нас многому научить. Вспомним,
какие доказательства считались достаточными на процессах
ведьм, чт светские и духовные власти называли справедливым судом, и мы поймем необходимость тех новых и необычных мер, которые вводили на исходе XVIII в. Конституция
США и Билль о правах: они настаивали на суде присяжных,
не принимали во внимание самооговор, запрещали жестокие
и не обычные наказания, гарантировали свободу слова и прессы, узаконенную процедуру разбирательства, разделение властей и отделение церкви от государства.
Фридрих фон Шпее, священник-иезуит, выслушивал исповеди обвиненных в ведовстве жителей немецкого города Вюрцбурга (см. главу 7). В 1631 г. он опубликовал «Предостережение следователям» (Cautio Criminalis), в которой разоблачил
церковно-государственный террор против невинных. Пре-
490 ˙ Мир, полный демонов
жде чем власти добрались до него, Фридрих фон Шпее умер
от чумы — он в качестве приходского священника посещал
заболевших. Вот отрывок из его книги — поистине предостережение:
1. Невероятным образом среди нас, немцев, и особенно,
к стыду моему, среди католиков, распространились суеверия, зависть, сплетни, вражда и вымысел и т. п. и, поелику их не наказывают и не опровергают, то они порождают подозрения в ведовстве. Уже не на Господа творения, но на ведьм возлагается ответственность за все
существующее.
2. И все поднимают вопль, требуя от магистратов расследования против ведьм, коих слухи, а не что иное, сделали
столь многочисленными.
3. Соответственно государи велят своим советникам
и судьям начать преследование ведьм.
4. Судьи не знают, как к этому приступить, не располагая
ни свидетельствами [indicia], ни доказательством.
5. Народ же и само это промедление считает подозрительным, и какой-нибудь доносчик уведомляет государей
о недовольстве подданных.
6. В Германии оскорбление государя — серьезное преступление, и даже священники одобряют то, что угодно властителю, независимо от того, кем и как поставлены
во власть эти государи (пусть самые добронамеренные).
7. И потому судьи тоже склоняются перед волей государей
и ухищряются открыть процесс.
8. Когда же судьи медлят, опасаясь запутаться в столь
щекотливом деле, к ним высылается специальный дознаватель. В этой сфере радение подменяет собой правосудие, и дознавателю можно быть сколь угодно неопытным
и опрометчивым. Его радение о приговоре подогревается еще и надеждами на материальную награду, в особенности если это человек бедный и алчный, с большим
семейством: за каждую сожженную ведьму он получает
столько-то талеров с головы, помимо дополнительных
Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]